Двое из поколения 16+

Первым на подмостки актового зала Дома культуры «ГЭС-2» вышел 16-летний петербуржец Михаил Пироженко, еще прошлой весной весомо заявивший о себе в столице на конкурсе Крайнева. Всего за год с небольшим он успел превратиться почти что в звезду благодаря недавнему Grand Piano (где многие и небезосновательно прочили ему Гран-при).

Программа клавирабенда в «ГЭС-2» примерно наполовину повторяла ту, что игралась им в первом туре Grand Piano: те же две сонаты Скарлатти (ми-бемоль мажор, К.474 и ми мажор, К.46), вальс ля-бемоль мажор (op. 38) Скрябина, «Пляска смерти» Сен-Санса – Листа – Горовица, Соната № 6 Прокофьева, в отличие от конкурса, исполненная полностью. А плюс к этому – четыре пьесы Чайковского (из op. 72), прелюдия соль мажор (op. 32, № 5) и этюд-картина ре мажор (op. 39, № 9) Рахманинова.

Сонаты Скарлатти, как и на конкурсе, были сыграны качественно и стилистически адекватно. Столь же хорош, как и тогда, был вальс Скрябина, а «Пляска смерти» прозвучала, пожалуй, еще ярче. Удалась пианисту и прокофьевская соната, хотя его интерпретации все же немного не хватало драматургической целостности. Пьесы Чайковского («Экспромт», «Нежные упреки», «Элегическая песнь» и «Танцевальная сцена») скорее разочаровали: не хватало души, искреннего чувства. Зато в опусах Рахманинова Пироженко был вполне убедителен.

Приятно удивил его подход к бисам, среди которых не было ничего затасканного, – вплоть до того, что ни один из трех поначалу не удалось распознать. Первое произведение – достаточно любопытное – вышло, как выяснилось позднее, из-под пера самого Пироженко; третьим оказалась пьеса «Мечта» его маститого старшего коллеги Юрия Богданова (на чьем конкурсе в Рязани, где Михаил недавно стал лауреатом, этот опус входил в обязательную программу). А между ними прозвучала прелюдия ре-бемоль мажор Лядова (op. 57, № 1), которую я бы отнес к числу наиболее удавшегося в тот вечер пианисту.

***

Имя 17-летнего Егора Кадникова из Кемерова (обучающегося в сибирском филиале ЦМШ) в столице до нынешнего фестиваля мало кому хоть что-нибудь говорило. Тем удивительнее было обнаружить в его лице музыканта недюжинного дарования, с глубоким нутром, способного погружаться в материал всем существом, находя при этом свои, незатертые интонации.

Серьезность намерений продемонстрировала уже Чакона Баха – Бузони, пусть и удавшаяся лишь наполовину (впрочем, достичь в этом опусе убедительного художественного результата не всегда получается даже и у куда более опытных пианистов: слишком уж откровенно Бузони подминает Баха под себя, «дополняя» его мириадами виртуозных общих мест). Зато сыгранная следом Третья соната Бетховена вышла у Кадникова прекрасно – и по интерпретации, и по стилю. Третья соната Прокофьева ошеломила бешенным напором, очень уместным в этом сочинении 1917 года, в котором отразились и атмосфера времени, и мятущаяся душа композитора. Настоящим откровением стали «Музыкальные моменты» Рахманинова. Здесь были и глубина чувств, и сильная энергетика. Ее он продемонстрировал и во втором из бисов – рахманиновском этюде-картине ре мажор (op. 39, № 9). А перед тем прозвучала прелюдия си минор (op. 11, № 1) Лядова, где пианист явил музыкантскую тонкость, а также более лиричный и мягкий звук.

Словом, Кадников – весьма многообещающая фигура на нашем пианистическом небосклоне. Конечно, ему пока не хватает каких-то чисто школьных вещей, которыми как раз вполне владеет чуть младший ровесник Михаил Пироженко – ученик Александра Сандлера. В Кемерове педагогам сопоставимого уровня просто неоткуда взяться, поэтому неудивительно, что Пироженко умеет больше. Но вот того ощущения, когда игра не просто восхищает, но и захватывает, на его выступлениях пока что не возникает. У Кадникова это – один из главных козырей. Школа – дело наживное, и Егору еще только предстоит поступить в консерваторию (желательно – Московскую или Петербургскую), а дальше многое будет зависеть от того, в чьи руки он попадет.

Между цирком и бизнесом

Двое старших российских участников – уже признанные виртуозы, имеющие неплохую международную карьеру, но вот можно ли говорить о них как о музыкантах-личностях, это вопрос. И очень похоже, что оба больше любят себя в музыке, а вовсе не музыку в себе.

29-летний Владимир Петров – ученик Элисо Вирсаладзе, и его позиционировали как едва ли не главную звезду нынешнего фестиваля. Я прежде его не слышал, и на концерт шел с большими ожиданиями. Куда меньший интерес вызывал 27-летний Даниил Харитонов (я уже писал полгода назад о его клавирабенде в стенах Московской филармонии). По факту, однако, первый откровенно разочаровал, а второй в этот раз показался гораздо более интересным.

У Петрова в профессиональном плане все в порядке: отличная техника, уверенный звук, стилистическая адекватность. Вот с точки зрения собственно музыки дело обстоит не столь убедительно. На его концерте все время ощущалось, что исполняемый материал давно освоен, и теперь все играется словно на автопилоте, без душевных и/или интеллектуальных вложений. Порой, прямо как по заказу, вдруг возникали темперамент и подобие бурных эмоций, не выраставшие, однако, из интерпретации или внутреннего переживания музыки. Безликие трактовки сменяли друг друга, и в них не находилось места ни искреннему чувству, ни свежим интонациям.

Казалось бы, в Сонате си минор Шопена присутствовало все – за исключением только личного взгляда, личного отношения. В этом смысле наименее удачной оказалась «Думка» Чайковского. А лучше всего у пианиста прозвучали преимущественно технические вещи, вроде Венгерской рапсодии № 12 Листа или этюда Мошковского, сыгранного уже на бис. Совсем уж странной выходкой выглядело исполнение на бис… «Подмосковных вечеров»: сколько-нибудь органично подобное получается, кажется, у одного лишь Мацуева…

В поисках ответа на вопрос «а был ли мальчик?» я обратился к записям. На персональном сайте пианиста доступны предыдущий его концерт на этом фестивале и выступление на Конкурсе имени Бузони еще двумя годами ранее. В 2023 году на Pianissimo все было примерно так же, как и на нынешнем. Скерцо Шопена игрались, подобно этюдам, без какой-либо чувственно-содержательной составляющей, а собственно этюды – уверенно и эффектно, но без «начинки». Казалось, что этот Шопен оставил где-то свою душу.

Но вот я слушаю выступление пианиста на бузониевском конкурсе и начинаю понимать, за что ему в свое время выдавались столь высокие оценки. Там играл не просто виртуоз, но действительно превосходный музыкант. Хороши были Шостакович и Моцарт, а особенно – «Симфонические этюды» Шумана. Имеется, правда, одна существенная деталь: на том конкурсе Петров играл, только-только окончив консерваторию у Вирсаладзе и, очевидно, сохраняя еще то неоценимое, что от нее получил. А затем, став лауреатом, попал «в обойму», и начался ползучий процесс стандартизации, постепенного выхолащивания чувств да и вообще какого-либо содержания. Похоже, что исполнительство для него сегодня – «просто бизнес, ничего личного». И коль скоро всегда хватает любителей стерильной виртуозности, успешной карьере пианиста пока вряд ли что-нибудь угрожает…

***

Впечатления от концерта 27-летнего Даниила Харитонова существенно отличались от тех, что были в прошлый раз. Не то чтобы теперь у него появились какие-то уж очень глубокие трактовки и/или чувства. Но вот индивидуальность пианиста, в наличии каковой я тогда усомнился, вполне проявилась. Прежде всего, в самом процессе звукоизвлечения.

Правда, листовские «Утешения» в самом начале выглядели несколько однообразно по настроению и бедновато по интонациям: подобным образом явно никого не утешить. А затем прямо на наших глазах пианист преобразился в музыкального акробата. Техника на грани фантастики становилась настоящим аттракционом, вроде хождения по канату или балансирования под самым куполом цирка. Это можно было наблюдать почти во всех последующих номерах, начиная с листовских же «Больших этюдов по Паганини» и продолжая Концертным парафразом Павла Пабста на темы из балета Чайковского «Спящая красавица». До крайности брутально звучала тема Феи сирени – один из главных лейтмотивов балета, а знаменитый вальс (если вспомнить подходящий к данному случаю глагол из «Мастера и Маргариты», относившийся, правда, к маршу) именно что «урезался».

«Лезгинка» из «Гаянэ» Хачатуряна в переложении самого Харитонова продемонстрировала поистине огненный темперамент, какого у этого пианиста я и не предполагал. В Адажио из «Спартака» (в переложении Эмина Хачатуряна) наряду с брутальностью пробивались все же и подлинно лирические интонации. А наиболее выразительно в музыкальном плане прозвучало Адажио из «Светлого ручья» Шостаковича (в транскрипции Левона Атовмяна и Харитонова).

Завершили программу «Половецкие пляски» Бородина (в транскрипции Блюменфельда и опять-таки Харитонова). Тут были почти что джазовая ритмика, оркестральная яркость, зашкаливающее неистовство, за которым, однако, не терялась и красота музыки. При всех издержках – вроде чрезмерного злоупотребления fortissimo (и отнюдь не только в «Половецких плясках») – это по-настоящему впечатляло.

А на бис – в качестве совсем уж чистой и беспримесной акробатики – был исполнен «Большой хроматический галоп» ми-бемоль мажор Листа.

Баланс в пользу Азии

Среди иностранных участников фестиваля двое были европейцами, представляя, соответственно, Италию и Португалию. Обоим примерно по 20 лет (один родился в 2005, другой – в 2006, точных дат отыскать не удалось, так что разница в возрасте может составлять от нескольких дней до двух лет).

***

За прошедшие годы на Pianissimo можно было услышать немало первоклассных итальянских пианистов (вот только несколько имен: Марко Оттавиани, Джакомо Тора, Джакомо Менегарди). К Маттео Буонаноче подобная характеристика не подходит. Ему не откажешь ни в музыкальной одаренности, ни в темпераменте, ни в более или менее уверенной технике, но говорить об интересных трактовках, ярко выраженных индивидуальных особенностях игры пока что не приходится.

Маттео достаточно хорошо сыграл Сонату ми минор (Hob. XVI/34) Гайдна и еще того лучше – Сюиту для фортепиано (L. 95) Дебюсси. Неплохо в целом прозвучали Соната № 8 Прокофьева и Соната-фантазия № 2 Скрябина, хотя в плане интерпретации это было, пожалуй, несколько расплывчато и не всегда внятно по фразировке. Из двух трансцендентных этюдов – «Блуждающие огни» Листа и «Призрачное рондо» Ляпунова – второй удался ему больше, но в обоих, что называется, была «не раскрыта тема». Не говоря уже о том, что как раз здесь пианисту немного не хватало беглости пальцев.

***

Жуан Нету Виейра выглядел в целом интереснее. Техническая оснащенность идет у него с музыкальностью рука об руку, а южнороманский темперамент не мешает находить общий язык с более северными композиторами. Английскую сюиту № 2 ля минор Баха он сыграл в стремительной манере а-ля Гульд, и это по-своему впечатляло. Весьма неплохо прозвучали «Фантастические пьесы» Шумана. В основном удалась ему и Седьмая соната Прокофьева (притом что, как оказалось, этого композитора он вообще играл впервые). Интуитивно пианист находил нужные эмоциональные краски, хотя эмоции носили все же преимущественно внешний характер, лишь изредка намекая на нечто более глубинное.

***

Азия выглядела на фестивале, пожалуй, наиболее весомо. И главными открытиями – наряду с нашим Кадниковым – стали турок Джан Сарач и кореец Моюн Юн. Впрочем, здесь не обойтись без оговорок: Турция-то ведь отчасти принадлежит и к Европе, а Сибирь, напротив, как раз к Азии, а значит, Кадников также может считаться ее представителем…

***

18-летний Джан Сарач – личность во многом уникальная. Если проделать эксперимент, предложив послушать в записи его исполнение Сонаты № 30 Бетховена и Сонаты № 2 Рахманинова, приписав какому-то из знаменитых пианистов, думаю, лишь очень немногие (в основном пианисты и педагоги) усомнятся в атрибуции. Я не говорю сейчас о технической стороне, хотя в этом смысле его программа оказалась даже перенасыщенной: помимо двух упомянутых сонат, еще и Чакона ре минор Баха – Бузони, Соната № 5 Клементи, Фантазия фа минор Шопена… Технических проблем для пианиста словно бы и вовсе не существует. В свои годы он выглядит абсолютно сложившимся профессионалом, свободно владеющим всем арсеналом выразительных средств, но сохраняет вместе с тем и юношескую трепетность. Помимо нее, о возрасте в его игре напоминает разве только возникающая в отдельные моменты лихорадочная сбивчивость темпоритма… В целом, однако, его трактовки выглядят идеально проработанными, оставляя при этом место для живого процесса рождения музыки из-под пальцев пианиста. В его игре присутствуют пространство и время, она эмоционально и интеллектуально насыщенна, ее слушаешь, буквально затаив дыхание.

Сарач начал с пресловутой Чаконы Баха – Бузони, сразу же сумев показать себя незаурядной личностью, владеющей искусством «заряжать» звук. Даже бузониевская антибаховская брутальность показалась у него на удивление органичной. Последовавшая за тем Соната № 5 Клементи не только позволила пианисту продемонстрировать рафинированное изящество звука, мелкую технику и стилистическую точность, но и убедить слушателя, что это действительно выдающийся композитор. Совершенно поразила трактовка Сонаты № 30 Бетховена, в которой он оказался едва ли не убедительнее многих куда более взрослых пианистов. Очень хороша была Фантазия Шопена. Это, действительно, был настоящий Шопен, без перекосов в ту или другую сторону.

Особый разговор о Сонате № 2 Рахманинова. Ее особенно часто играют на конкурсах, да и на Pianissimo в прежние годы она звучала не раз. Но мало у кого здесь услышишь столь гармоничное соединение бурной экспрессии, не выходящей, однако, из-под контроля, не превращающейся в «молотилово», и богатой гаммы различных рефлексий. В третьей части, где многие буквально срываются в хаотичный звуковой поток с зашкаливающими децибелами, у него сохранялись четкость фактуры, внятность фразировки, да, наконец, и красота звука, что отнюдь не умаляло экспрессии.

Последней хватало с избытком и в прозвучавшем на бис «Революционном» этюде Шопена. А вторым бисом пианист избрал экстравагантную пьесу Фазиля Сая а-ля Кейдж, причудливым образом сочетающую в себе квазиромантические красивости и звуковые эффекты словно бы на специально «подготовленном» рояле. И это тоже очень впечатляло.

Вряд ли стоит сомневаться, что в обозримом будущем Джан Сарач сможет занять заметное место среди мировой пианистической элиты. Он уже выступал на множестве самых престижных площадок, вплоть до Карнеги-холла. В Италии его наградили премией Артуро Бенедетти Микеланджели, что само по себе дорогого стоит. А фестиваль Pianissimo, еще несколько лет назад открывший этого пианиста для нашей публики, планирует вскоре выпустить его сольный диск.

***

Если Сарач в свои 18 лет уже во многом сложившаяся личность и готовая звезда, то 28-летний Моюн Юн в его возрасте только еще начинал учиться играть на фортепиано. Случай, прямо сказать, не столь уж частый. Те, кто поздно начинает, редко становятся виртуозами, хотя, с другой стороны, если человек начинает заниматься не по родительскому принуждению, а по внутренней потребности, то в музыкально-художественном плане скорее достигнет высот, нежели легион вундеркиндов, столь часто к 25–30 годам превращающихся в посредственности.

В «Крейслериане» Шумана, с которой пианист начал свое выступление, было немало сумбура, каковой, впрочем, здесь можно посчитать отчасти и уместным, как отражение всякого рода метаний главного героя на грани безумия. Наиболее же впечатляли медленные, лирические или печальные рефлексии.

Скрябинская Фантазия си минор удалась пианисту уже целиком и полностью. Два эти сочинения – апогей романтизма и одно из его последних «прости» – превосходно между собой сочетались, как, впрочем, и два последующих – прелюдия и фуга до-диез минор (BWV 847) Баха и Соната № 32 Бетховена. Вопрос, правда, вызывало поначалу их расположение.

Логичнее, наверное, было бы начать с Баха, продолжить Бетховеном и завершить романтиками, но Юн поступил иначе: сначала романтики, затем Бах, а после него – Бетховен. Впрочем, если смотреть не только на имена, но и на конкретные опусы, такая логика становится понятной: после 32-й сонаты Бетховена не может быть больше ничего. Но публика долго упрашивала пианиста, и он, в конце концов сдавшись, сыграл-таки один бис. И это снова оказался Бах – Ария из «Гольдберг-вариаций», – прекрасно получившийся в обоих случаях. Но все же бетховенская соната оставила наиболее сильное впечатление. Пианист был очень ярок и выразителен как в первой части (нередко превращающейся лишь в некую «разминку» перед финалом), так и в гигантской второй, которую сыграл в непривычно быстром темпе, но тем явственнее ощущался момент перехода души в иное состояние. И такая вот последняя соната Бетховена позволяет уже в полной мере говорить о Моюн Юне как пианисте и музыканте экстра-класса.