В историческом центре Петербурга хочется жить и чувствовать, как когда-то в империи: архитектурные красоты вызывают желание соответствовать былой роскоши. К счастью, империя Петербурга задумывалась полифоничной, в ней всегда было место самым разным контрапунктам, чему во многом способствовало зеркало воды. Вот и в театре «Зазеркалье» много лет назад возникла своя сказочная империя, которая решила глубже осознать собственную миссию.

В ней на равных существуют детские и взрослые сюжеты, и чаще всего они пересекаются, чтобы взрослые проверяли, жив ли в них внутренний ребенок, а дети попытались почувствовать взрослую ответственность за поступки. Собирание коллекции больших опер в репертуаре «Зазеркалья» – это история взросления, как, собственно, и назначение театра – петь, рассказывать и танцевать о радостях детства и преодолении неизбежных сложностей роста. Сегодня здесь можно увидеть и «Тоску», и «Отелло», и «Пиковую даму» с «Евгением Онегиным», и «Царскую невесту» со «Сказкой о царе Салтане» – спектакли яркие, живые, заставляющие думать. Конечно, и до этого свято место не пустовало: на контрасте с «Детским альбомом», «Каштанкой» и «Любимой игрушкой» возникали «Сказки Гофмана», «Порги и Бесс», «Золушка» и «Итальянка в Алжире», «Джанни Скикки» и «Любовный напиток», а позже добавились «Так поступают все» и «Свадьба Фигаро». В труппе появлялись конкурентоспособные голоса, готовые к сложным операм. Молодые артисты расширяли пространство оперной борьбы в творческих руках легендарного тандема – режиссера Александра Петрова и дирижера Павла Бубельникова, у которых даже тернии к звездам превращаются в райские кущи. Поворотным моментом движения в сторону большой оперы оказалась постановка «Мадам Баттерфляй»: после нее стало понятно, что в бесконечном зеркале «Зазеркалья» могут отражаться и Ла Скала, и Парижская и Венская оперы. На этой сцене родилась прекрасная Чио-Чио-сан в исполнении сопрано Ольги Шуршиной, а появление на горизонте молодого тенора Романа Арндта в партии Пинкертона вновь подтвердило статус Петербурга как одной из главных оперных столиц мира. Так, шаг за шагом и выстроилась зазеркальная «Империя оперы».

Сценарий одноименного действа заставил режиссера Ольгу Фурман балансировать между велеречивым пафосом и простодушным юмором, этот пафос снижавшим. (Действительно, заявлять о возникновении еще одной оперной империи в городе, где таковая уже имеется в лице Мариинского театра, шаг отчаянный, если бы не ирония, совершенствовать которую нас с детства учат постановки «Зазеркалья».) За иронию отвечал Призрак оперы, конферансье шоу. По сценарию студентку Кристину (Елизавета Майданова) угораздило где-то, вероятно, в ночи встретиться с этим брутальным персонажем, появившимся под знаменитую тему из мюзикла Уэббера, что добавило происходящему порцию шутливого подтекста: сегодня без мюзикла никуда. Призрак изъяснялся с девушкой напыщенными рифмами, будто сочиненными провинциальным поэтом. Кристина же без стеснения демонстрировала в написанных для нее текстах не слишком высокий, хотя и небезнадежно пульсирующий интеллект учащейся профтехучилища, а вместе с ним – и пылкое любопытство: опера ее явно завлекла, в том числе, как выяснилось под занавес, недетской силой безответно влюбленного Призрака. Немузыкальные речи обоих вызывали все же некоторую неловкость скороспелой «капустниковской» нелитературностью. Дело спасал лишь подлинный оперный пафос в лучшем смысле слова, за который отвечали голоса лучших солистов, радовавшие роскошью имперского калибра в каждом без исключения номере гала под управлением тетрархии дирижеров: Павла Бубельникова, Аркадия Штейнлухта, Петра Максимова и Егора Прокопьева.

Начали с самого сильного звена – с номеров из «Свадьбы Фигаро», где можно было заслушаться Графиней Ольги Черемных и Сюзанной Ольги Васильевой: между ними трудно было бы не разорваться любвеобильному Моцарту, услышь он их сегодня. Дивной, трепетной Барбариной оказалась Елизавета Майданова. Ольга Черемных в арии Русалки из оперы Дворжака подарила надежду, что в «Зазеркалье» когда-нибудь появится и полноценная постановка этой дивной оперы. Тяжелую звуковую артиллерию имперских примадонн представили Елена Миляева и Александра Бабаян в ариях Тоски, Лизы и Баттерфляй. Три абсолютно имперского блеска тенора – Роман Арндт, Симеон Асеев и Дмитрий Каляка – стали героями следующего эпизода сериала «Империя оперы»: «Шоу трех теноров». По императорскому счету были предъявлены и баритоны Иван Васильев, Владимир Целебровский и Марат Мухаметзянов. С басами нынче всюду напряженно, но сыскался Андрей Удалов, спевший единственный номер – арию Гремина (единственный ровно потому, что весь вечер ему пришлось быть проводником в «кулуары» под маской Призрака оперы).

Дискуссии провоцировала и видеоначинка в оформлении сцены, применением которой сегодня озабочены все театры. Видеоконтент при указанном авторстве Игоря Домашкевича блеснул интеллектом исключительно искусственным. Все виды лесов, полей, рек, гор, возвышенностей и низменностей, замков, пагод и прочие изображения, призванные близко к тексту иллюстрировать происходящее в ариях и дуэтах, рисовались примерно такими, какими их можно получить по соответствующим запросам в «Картинках» Яндекса. А ведь еще Уолт Дисней в своих мультшедеврах показал, в какой магический союз может вступать искусство анимации с опусами Бетховена ли, Стравинского или Дюка.

* * *

Любая империя сильна контрастами, тем более зазеркальная. «Военные письма» на музыку Валерия Гаврилина стали в ней сенсацией того же масштаба, какой много лет назад оказалась «Золушка» Россини в постановке Александра Петрова. При всей несопоставимой, колоссальной эстетической разнице опусов, «Военные письма» взяли высокую, если не высоченную художественную планку, не оставившую сомнений, что в театре родился новый шедевр. Он оказался настолько велик по силе эмоционального воздействия, что сложно подбирать слова для его описания, как после столкновения с чем-то доселе невиданным. За час с небольшим тебя так вдавливает в кресло, что лишает дара речи, возможности дышать, ибо к горлу подкатывают не комки даже, а целые камни, слезы душат, проливаясь горьким потоком. Сердце сжимается, как губка, с каждой следующей песней, реагируя на музыку, слова, действие, картинку.

Создатели спектакля затронули хрестоматийную и одновременно сложнейшую в этическом и нравственном, тем более – художественном осмыслении тему войны. Их единственно верным решением было следовать за музыкой, в которой Валерий Гаврилин со свойственной ему верностью последней истине настолько обезоруживающе точно и нервически тонко передал весь мучительный комплекс состояния пишущего о войне, знающего, что она есть на самом деле. С одной стороны, здесь красота, чистота, ясность, легкость и свет, неподдельная искренность народного мелоса, сияние мира, надежд и солнца, с другой – ад разрушений, которые несет с собой война, и больше ничего, никакой радости победы, доставшейся ценой миллионов смертей. Режиссер Мария Павельева действовала в теснейшей связи с динамикой драматургии образов художника Наталии Клёминой, создавшей для «Военных писем» полное воздуха и простора пространство карандашно-акварельных рисунков, словно бы взятых из этой самой военной переписки. Вот речушка, березки, косогор, домики, столбы, цветущие поля, церквушка, тут же – наблюдающие ангелы. Цельность музыкально-театрального шедевра заключалась в том, что в такой же пронзительно акварельной, сейсмографически чутко реагирующей гамме звучал и оркестр под управлением Петра Максимова. Художник по свету Александр Рязанцев написал нежнейшую, дышащую, вдохновенную, живо реагирующую световую партитуру, а балетмейстер-постановщик Ольга Красных – колоссальной силы хореографию, сотканную из простейших, но фантастически прицельных движений языка тела. Что ни номер – то откровение, чему в громадной степени способствовали и стихотворные тексты Альбины Шульгиной, любимого соавтора Гаврилина, нашедшего к ним, кажется, единственно верный интонационно-ритмический ключ.

Песни в спектакле связывались одна с другой, подобно орнаменту на вышиванке или клеймам истории святых на иконе, рассказывая историю убитых надежд, разорванных любовей, превращения в ангелов, подготовке к встречам на небесах. Основанная на контрастных сопоставлениях тишины тыла, памяти мирной жизни и хаоса, кровавого абсурда и грохота фронта драматургия спектакля рождала полотно, в котором милые реальные сценки ритуалов, поданные, словно в дымке воспоминаний, обретали резонансы мистерии, страстей, соединяющих временное с вечным. С виду забавная «Дразнилка» с текстом «Ой ты, лихо-лиходей, лиходей, лиходей, не бросайся на людей» превратилась здесь в эпизод современного хоррора, где вместо голов у дразнящих детей оказались картонные коробки с жутковатыми глазищами. Чуть позже эти монстрики в акапельной песне «Пошел солдат» под мерные, глухие удары барабана будут подходить к не успевшим пожить солдатикам, один за другим, как по списку подкашиваемым пулями. «И ничего солдат не видел, а только видел лишь одно: жены багряный полушалок, ее счастливое лицо». В «Скажи, скажи, голубчик, скажи, кудрявый чубчик» лучезарное соло Ольги Васильевой завораживает своей девичьей силой, ищущей потерянную любовь. «Кудрявый чубчик» просыпается где-то вдалеке, отвечая «Нигде я не живу и песен не пою, я все думаю, думу думаю, никак я не усну», к чему подключается девичий ансамбль. Песня «Милый мой дружок» с ее сладкой, безмятежной, полной покоя мелодией дуэта влюбленных, в упоении исполняемых Елизаветой Майдановой и Семеном Фаттыховым с идеально найденной интонацией союза двух сердец, прерывается грубым вторжением смерти и мертвой паузой. После нее не могло быть другого номера, как «Почтальонка», с пронзительным меццо-сопрано Анны Смирновой, а после – грандиозная «Молитва» с зачином в виде знаменного распева, звучащего с закрытым ртом, но с каждой строкой вырастающая в плач тысяч о невинно убиенных. Сергей Ваганов здесь продемонстрировал феноменальный спектр своих уникальных драматических возможностей, декламируя на фоне хора «Зачем печалишься, душа моя»: «Не соревнуйся с лукавым. Не завидуй творящим беззаконие, ибо лукавый будет истреблен и не будет грешника. Избави меня от творящих беззаконие и от мужа крови спаси меня, ибо уже уловили душу мою. Скор будь, о, Утешитель, всемилостивец, не медли». В этом хоре пели солисты театра разных положений – от первачей до ансамблистов, соборно молясь о спасении на земле, этот мир утратившей, и театральная сцена оказывалась посильнее самых крепких стен храма. 

Автор фото – Виктор Васильев