Ставила спектакль команда во главе с Джанкарло дель Монако, памятная Москве по недавнему «Риголетто». В сравнении с нынешней постановкой та была фейерверком «радикализма»: историю смело перенесли в наши дни и даже дописали финал, отправив героя вешаться. В новой работе решено было просто пофилософствовать, для начала окунув публику в старомодный до неприличия мир театральной условности.

...Толпа в ренессансных одеждах в ужасе и, разумеется, «в сопровождении» молний наблюдает за гибнущим в буре кораблем, картинно замирая в паузах с заломленными руками. Смотрит она безотрывно в зал. Почему бы нет, если  Кипр — остров и море, бушующее в видеопроекциях на заднике, по логике окружает его со всех сторон. Однако высадится со спасшегося корабля мавр-военачальник где-то за спинами народа и явится ему, чтобы возгласить о победе, на специально выдвинутом из кулис над головами ликующих балконе. Уже в следующей картине море закроют циклопическими грязно-серыми глыбами, образующими мрачную цитадель. Мы точно не в Шотландии, из тяжелых туманов которой вот-вот выйдет Макбет со свитой инфернальных ведьм?.. На самом деле это не кикс, подобный предыдущему. Демонстративным дистанцированием от привычного образа цветущего Кипра, где даже замки-крепости ласкают глаз, дель Монако и постоянно работающий с ним в команде сценограф Антонио Ромеро заявили: имеется концепция.

Она выйдет невнятной, а если разобраться — и ненужной. Желание рассмотреть персонажей в качестве жертв политического и общественного строя сталкивалось совсем с другими устремлениями и литературного, и музыкального отцов «Отелло». Тех в любой коллизии интересовало то, что творится в душе героев. Но на деле выходило, что и режиссера по-настоящему интересовало только это. Убери с глаз натужно-многозначительный сценографический антураж — выйдет старая добрая (или недобрая) история про извечные грехи и блаженства, коими человечество живет от Адама. И тут не очень ловкий изобретатель концепций дель Монако покажет себя даже мастером психологических нюансов. Например, когда одним движением выдаст совершенную уверенность Яго в своем искусстве интриги (прикрыв глаза руками, тот мысленным взором отслеживает ее развитие в реальности, в итоге торжествуя: все сошлось!). Или когда предложит Дездемоне спеть печально-пророческую песню об иве, сидя недвижно затравленным котенком у края кулисы. Но даже последующие ее скупые передвижения выдадут: она слишком боится приближаться к постели, предчувствуя, что разыграется на этом «плацдарме». А он здесь необъятен, да еще подвешен на цепях, которыми в финале постель-усыпальницу несчастных супругов вознесут к небу с плавящимся черным солнцем... Все-таки любит дель Монако эффекты. Но еще больше сын легендарного тенора любит певцов. А потому он много хлопотал об удобстве вокализации, обеспечивая своим соловьям фронтальное пение в зал и не утруждая их сколько-нибудь затратными по силам актерскими задачами. Предвидя же упреки насчет нехватки динамики в действии, затеет бой на шпагах, покажет балетный дивертисмент, выведет на сцену музыкантов, бряцающих по струнам старинных инструментов, и будет передвигать так и этак — вот где пригодится декорация! — серые стены. И съелось бы все это как-нибудь и забылось бы в минуту. Если бы не один сюрприз.

Большой в соответствии с установившейся традицией анонсирует составы, за редким исключением, в день показа спектакля. Читай: берите что дают. В моем случае дали еще и добавку: имя исполнителя партии Отелло не фигурировало в буклете, свидетельствуя о спонтанности в его приглашении на постановку, и к оркестру вместо заявленного Гергиева неожиданно (по всему, и для самого себя) вышел другой дирижер. Но сюрприз не в этом, а в том, что результат вышел таким, о каком во многих отношениях можно было только мечтать. 

Антон Гришанин, которому, есть подозрение, выпадают основные тяготы репетиционного процесса в силу крайней занятости патрона, показал класс. Были предъявлены вердиевские тонус и колористика, тонкая проработка  деталей, почти всегда выдержанный баланс и нечто принципиально важное: автор «Отелло», в конце концов поддавшийся вагнеровскому гипнозу, сообщил партитуре сквозное симфоническое развитие, тем самым отписав оркестру полновесную роль рассказчика, и этого рассказчика было интересно слушать. В «трио» главных героев, восходивших на оперный Эверест, отставал разве что Николай Ерохин. Это ему пришлось незапланированно преодолевать (за дни, часы?) расстояние от родного МАМТа до Аполлоновой квадриги. На чужой сцене он, лет семь поющий Отелло «дома», показался отличным лириком, но в горячечных страстях грешил прямолинейностью, форсированностью звука и проблемами в верхнем регистре. Габтовская солистка Екатерина Морозова закономерно обогнала его, создав гармоничный что в звуке, что в эмоциональных проявлениях образ нежной страдалицы. Но и ее было кому обойти.

Приглашенный солист Мариинского театра Ариунбаатар Ганбаатар, ранее в Большой наведывавшийся лишь раз, чтобы спеть Риголетто в постановке того же дель Монако, был настоящим магнитом. Высокий, в расцвете сил, с красивым, объемным голосом слегка металлического отлива, он будто рожден (так, к сведению, — в юрте монголов-кочевников) для партии главного оперного злодея всех времен и народов. Нет, и он не внял автору, желавшему, чтобы чуть не вся партия была спета вполголоса: интригуют ведь тайно. Но найди вокалиста, который согласился бы и, главное, сумел бы, спеть 90 процентов партии на mezza voce. Зато плел интригу в звуке Ганбаатар так, что можно было не смотреть в титры: слово чеканное, фразировка гибче некуда, нюансов — тысяча, и всякий интонационно неповторим (за исключением типичного и слегка назойливого «злодейского» тона). Будто играючи, ваял он роль в диапазоне от Тартюфа до Мефистофеля и доигрался до вселенского апофеоза зла. Для такого Яго было бы слишком мелко мстить за свои карьерные неудачи. А вот наказывать конкретно этих Отелло с Дездемоной — вполне по масштабу. За что? Стоит припомнить, чем была Венецианская республика, которой служил мавр и откуда взял себе жену. А была катящаяся к своему закату республика весьма свободной по части нравов, полагая даже неприличным не иметь пассию в комплекте к законным «половинам». Белых ворон, не поддавшихся искусам, местный Мефистофель углядел две... Беззащитность чистоты и честности, вдруг по-особому высветившаяся в таком контексте, и оказалась самой щемящей нотой спектакля. 

Фото — Дамир Юсупов