НА ВЕРНИСАЖЕ КАК-ТО РАЗ...
В Московском музыкальном театре имени Станиславского и Немировича-Данченко представили «Дневник сострадания» - постановку по операм, навеянным сюжетами Достоевского. «Читается» взахлеб, открытия обеспечены, а некоторые из тех, кто заполнял его страницы, вписывая свои спектакли-главки, из памяти уйдут нескоро.

«Дневник» – это отчетная работа режиссерской лаборатории «Круг внимания», появившейся в МАМТе с легкой руки Александра Тителя. Если поверить мэтру, назвавшему причиной ее рождения дефицит режиссеров музыкального театра, то встает вопрос: а чем тогда десятилетиями занимаются в столичном ГИТИСе и Петербургской консерватории на соответствующих факультетах? Если не поверить, вырисовывается другая картина: таланты были и будут, но попробуй взять крепость под названием «оперный театр»! Есть способ: покажи себя – зовут многочисленные конкурсы и лаборатории. И вот уже не только актеры, драматурги, композиторы, но и режиссеры музыкального театра упражняются на трамплинах для прыжка в счастливое будущее. Лаборатории Союза театральных деятелей, геликоновский конкурс «Нано-опера», независимый проект New Opera World... Теперь в этом ряду и мамтовский «Круг внимания».

В первый набор вошли семь молодых специалистов. Четверо из них – девушки (что отражает сегодняшнюю тенденцию: режиссура все неодолимее влечет представительниц прекрасного пола). Трое из семи на оперную территорию прежде не ступали, для остальных она – дом родной, причем кое-кому удалось его уже и приукрасить: их работы отметила «Золотая маска», включив в свои конкурсные номинации. Каждый из этой неоднородной компании выбрал себе по фрагменту из опер, о которых наш меломан порой и не слыхивал; театр предоставил своих вокалистов, концертмейстеров Анну Рахман и Татьяну Лобыреву, музыкального руководителя Арифа Дадашева, пригласил свободного художника Юлию Ветрову – и дело завертелось.

 

«Елка»: талибы не пройдут!

Виктория Агаркова, выпускница ГИТИСа (мастерская Георгия Исаакяна)

Логично, что выбранная режиссером опера прошла первым номером. Она – самый ранний из известных нам опусов, созданных по Достоевскому: 1900 год. Не забыта, но ставится редко. В основе скромной одноактовки Владимира Ребикова – две истории, одна из которых – рассказ Федора Михайловича «Мальчик у Христа на елке». Но режиссер придумала свою, третью, которая должна была сыграть роль концепции, объясняющей, откуда взялся на улице одинокий голодный ребенок. Не идти же, в самом деле, за Достоевским на мрачные проспекты зимнего Петербурга (авторские указатели давно не закон) и не припоминать же повальное отечественное бомжевание и нищенство эпохи перестройки (это уже не в моде). Талибы, Афганистан, беженцы, хлынувшие в Европу, о которых изо дня в день взялись докладывать СМИ, – это будет поактуальнее!

Но концепция оказалась притянутой за уши. Видом героиня – типичный европейский ребенок в унисексе: шапка, куртка, резиновые сапоги. Милостыню просит Христа, а не Аллаха ради. Покойная мать, представляющаяся ему, – чисто Богородица без всякой паранджи... Куда убедительнее будет противопоставление в финале музыки Ребикова и жесткой действительности. «Экий вальс я сочинил на века, вслушайтесь в его полетную мелодику, в его хрустальные переливы», – нашептывал композитор, рисуя дивные сияющие дали, в какие отправилась душа замерзшего ребенка. «Да ладно! Душа! Мне б с заключением успеть до новогоднего корпоратива», – это подаст голос «мадонна», деловито высвободившаяся из библейских покрывал и обернувшаяся патологоанатомом, которой недавние «ангелы» (белые крылья на белых рюкзачках, неоновые нимбы) подгонят прозекторский стол на колесиках.

 

«Белые ночи»: диагноз по Ганушкину

Яна Селезнева. Окончила ГИТИС как режиссер драмы

Ставя отрывок из оперы Юрия Буцко, написанной в 1968-м, но почти не видевшей света рампы, режиссер взяла себе в подсказчики психиатра Ганушкина. Зачем? Ведь мечтатели (к каковым Достоевский отнес своего героя) – не буйные, грезят себе тихо о невероятных приключениях, сногсшибательном успехе, неземной любви, а если и опасны, то только для себя. Потому как в чужой им яви рано или поздно нарисуется вопрос: зачем ты жил? И тут уж недалеко до петли или пистолета. Но про Ганушкина режиссер вспомнила не зря. В музыке оперы (по крайней мере в представленной сцене прощания Мечтателя и Настеньки) истерия – всевластная хозяйка. Атональность, взвинченный вокальный эквилибр, «смятенный» аккомпанемент: так болезненно герой выламывается из своей комфортной оболочки и цепляется за ускользающую реальную жизнь. Читал ли композитор статьи Ганушкина, кто знает. Но ведь угадал: мечтатели – подгруппа психопатов. Совсем неопытная в оперном деле Селезнева в музыке это услышала и подобрала подходящий антураж: кинозал, где иллюзорные миры расцветают пышным цветом, а их герои в фантазиях Мечтателя вдруг начинают двоиться, троиться, жить своей жизнью, обретать странные образы... Настенька-то стремглав побежит из этого сумасшедшего дома. А он – нет, пригрелся. 

 

«Преступление и наказание»: так говорил Караваджо

Грета Шушчевичуте. ОбразованиеВГИК. Режиссер, актриса, педагог по актерскому мастерству.

Уроженка Вильнюса выбрала одноименную оперу итальянца Арриго Педролло, написанную в 1926 году и будто в резервации, куда тектонические сдвиги в музыке под названием «авангардизм» доносились едва-едва. Судя по представленному отрывку, композитор всей душой тянулся к классике и при этом никак не сопрягал свою музыку с русской культурой. Логично отказалась от ее проявлений и постановщик. Она выпустила на сцену укутанных с ног до головы в разноцветные ткани особ, напоминающих об образах эпохи Возрождения. Ткани будут постепенно сниматься и укладываться ковром на пол. С такой же неспешностью режиссер попытается обнажить и душу героя. Как? Припомнив Караваджо. Знаменитый бузотер и художник мастерски владел светотенью, впадая и здесь в свойственные ему крайности. Тень – так чернее ночи, свет – так чуть не из райских кущ. Оттого в его картинах и столько экспрессии, которая окажется на руку постановщице, по всему, склонной к некоторой бесстрастности.

Выбирает она, к примеру, «Распятие святого Петра». Мучители пожелали казнить его, как Христа. Но апостол сказал: недостоин умереть Его смертью, распните вниз головой. Воссоздавая эту картину с помощью Кирилла Золочевского (Раскольников) и артистов Пластического театра Алишера Хасанова, режиссер будто сказала: не так ли изощренно истязал себя и герой Достоевского за совершенное убийство? А вот – иллюстрация самого убийства, которая напомнит сразу несколько караваджевских полотен. Это и то, где изображено усекновение главы Иоанна Крестителя, и те, где на месте Предтечи – Олоферн и Голиаф. Кого-то, согласно библейской истории, обезглавили во благо избранному народу, кого-то на беду его. И эта неоднозначность кровавого акта тоже станет хорошим подтекстом к мучительным раздумьям Раскольникова.

Как справилась бы новичок в опере Шушчевичуте с целым, неизвестно, да и в отрывке не все было ладно: то стройность формы исчезала, то «копии» караваджевских картин теряли характерную (и принципиальную для режиссерской концепции) контрастность светотени. Но продемонстрировать то, чего от неофитов ждешь всегда, но получаешь редко – свежесть взгляда на оперный предмет, – постановщице удалось.

 

«Братья Карамазовы» и «Князь Мышкин»: мы где-то встречались

Удивительным образом гипотетически наиболее сильные участники Антон Оконешников и Дмитрий Отяковский «написали» похожие сочинения. В обоих найдется подспудная, постмодернистского толка, ирония, фантасмагоричность и неприкрытое желание удивить, во что бы то ни стало выломавшись из форм, которые значатся в воображаемом листе ожидания у бывалого зрителя. Изъян у них обнаружится тоже один.

Оконешников (режиссер Александринского театра, дважды номинант «Золотой маски» за мюзикловые постановки в детском музыкальном театре «Карамболь»)выбрал фрагмент из большой оперы Александра Холминова «Братья Карамазовы». В 80-х она ставилась на нескольких российских сценах и в Германии. Теперь позабылась. Напомнит о ней режиссер в эстетике «Бала вампиров» – мирового мюзикла, калька с которого лет десять назад собирала в петербургской Музкомедии весь город.

Несчастного Митю, который здесь центральная фигура, будет загонять в отчаяние все сужающийся круг то ли призраков, то ли зомби. Тут наступает залитый клюквенным соком старик Карамазов, там размахивает декадентской пахитоской в черном пиджаке и черных же очках инфернальная Грушенька. Такая, пожалуй, и пирожки будет делать из людей, наподобие героини еще одного модного мюзикла. Эта фантасмагория увлекала (точнее: развлекала). Что ж Достоевский? Оставлен за своим любимым занятием – постижением человеческой души в кулисах. Тем же – потерей смысла – грешила и фантазия Отяковского (выпускника Петербургской консерватории по специальности «режиссура музыкального театра», постановщика первых в России screen-опер «Пир во время чумы» и «Скупой рыцарь»).

Скольких оперных аристократов и просто приличных людей волею режиссеров мы видели на помойке, не перечесть. Вот и в отрывке из сочинения Александра Балтина (судя по скудным сведениям, никогда не исполнявшегося с момента написания в 1984 году) вся честная компания, собравшаяся на злосчастном дне рождения Настасьи Филипповны, – это отбросы общества. Какие-то задворки, старые бочки, потасканные «дамы» и пообносившиеся «господа», а вот и она, виновница торжества. Размашистый шаг, растрепанная прическа, этакий пахан, казнящий и милующий (отличная по актерской и вокальной выразительности работа Ксении Муслановой!). В толпе бомжей не сразу разглядишь Рогожина. А вот Мышкина не заметить трудно. Он тут – неказистый очкарик, потихоньку копящий богатства в супермаркетовской тележке. Чтобы бросить к ногам своей королевишны? Да кто знает. Пока шел кипиш из-за ста тысяч, богатства разворуют друзья-оборванцы. И забьется он, маленький, в опустевшую тележку. И заплачет. А публика гадай: по просроченным консервам и сломанной гитаре или по мадам Барашковой, рванувшей в очередной загул?

 

«Игрок»: ваш ход, Федор Михайлович!

Алексей Смирнов. Окончил ГИТИС (мастерская Александра Тителя и Игоря Ясуловича). Ассистент мэтра в ряде постановок МАМТа и куратор лаборатории «Круг внимания». Ставил в Астрахани, Баку, Новосибирске, Петербурге, Москве.

Выбранная им опера, в отличие от прочих лабораторных, – самая исполняемая. Шла на первых сценах страны, за границей тоже принята, знает немало интересных версий. Какую-то предложит Смирнов? Он выбрал кульминационную сцену в казино и заявил: буду исследовать природу одержимости.

И вот уже потянулись к игорному столу Длинный англичанин и Толстый англичанин, Горбатый игрок и Неудачливый, Уважаемая дама и Дама так себе.... всех не перечесть. Но сразу отметим: компания вышла не слишком выразительной. Пик колоритности – Горячий игрок видом мачо и Старый игрок, чем-то походивший на импозантного седовласого молодца из рекламы Tele2. Впрочем, что это мы. Была еще Бледная дама, представшая в образе Анны Григорьевны Сниткиной. Ее режиссер посадил за пишущую машинку – набивать пекущийся здесь и сейчас текст «Игрока». Был и сам автор, орлиным взором обозревающий свои владения, потому как Смирнов вывел его Директором казино. Логично: вы, господин писатель, игроманией переболели, симптомы описали как никто – вам и рулить. Но у рулевого возьми да случись рецидив: когда обезумевший герой бросит в толпу выигранные тысячи, тут как тут окажется и Федор Михайлович, вмиг растерявший свою величественность. Хвать пачку денег – и к столу. Игра продолжается!

Иллюстрация игромании выйдет недурная. Даже забавная. А заявленного исследования одержимости как страшного рабского подчинения страсти не будет. На все вопросы, какие мог бы задать желающий разобраться в природе того, что еще называют бесовщиной, – молчок.

 

«Раскольников»: наступай на шею слабого

Анна Салова. Выпускница ГИТИСа (мастерская Дмитрия Бертмана). Ее дипломная работа «Ложь Мартина» по опере Менотти в московском театре «Амадей» была номинирована на «Золотую маску»-2020.

Неизвестное у нас сочинение Генриха Зутермейстера было написано в 1948 году, когда Европа только-только освобождалась от фашистского морока. Но отзвуки «Зиг хайль!» и истерических гитлеровских речевок, вовсю слышащиеся в его эстетике, – это не только знак времени. Язык тех, кто убивал из желания переделать неправильно устроенный мир, распинаясь в любви к людям (конечно, своей, арийской расы), войдет в идеальный унисон с идеями, которыми руководствовался Раскольников, замышляя порешить старуху-процентщицу. На этом языке будет изъясняться его Второе «я», призывающее: не бойся, не сомневайся, ведь убийство – естественный отбор. А на жалкой кровати в выгородке желтого параноидального цвета будет заходиться криком (который только приветствовал любитель речевой декламации Зутермейстер) реальный Раскольников. Но покричит да и сдастся. Фантомный персонаж в прекрасном исполнении Антона Зараева почти любовно снимет с него крест и сам нанесет удар в сердце невидимой нам старушки, сцепив железной хваткой дрожащие руки борца за справедливость...

Умеет эта девочка Анна Салова рассказывать истории так, что и не захочешь, а припомнишь: все гениальное просто. Но дело не только в том, как это поставлено. Само произведение стало настоящим открытием мамтовской лаборатории, бонусом, который повышает реноме нового проекта в разы. Дать молодым шанс подкачать мышцы, размять интересную тему, показать себя во всей красе – этим занимаются многие. В МАМТе же устроили серьезную выставку редких произведений искусства, где каждый волен выбрать свое центральное (и не обязательно зутермейстеровское). Стань она постоянной «экспозицией» театра, выиграли бы все.

Фото Сергея Родионова

Фотоальбом
«Раскольников». Раскольников — Дмитрий Подколпин, Второе «я» Раскольникова — Антон Зараев «Братья Карамазовы». Грушенька — Наталья Владимирская «Игрок» «Князь Мышкин». Настасья Филипповна — Ксения Мусланова «Преступление и наказание»

Поделиться:

Наверх