Неделя структурировалась таким вот причудливым образом: по краям – две романтические программы, в последние дни – две барочные, в середине несколько клавирабендов, в которых нашлось место и классицизму с романтизмом, и импрессионизму с символизмом. И между всем этим – «другое пространство».
Легкие касания и мерцающие структуры
Этот ставший уже традиционным филармонический цикл посвятили в нынешнем сезоне Геннадию Рождественскому. Не только в связи с полукруглой датой (в мае уходящего года ему исполнилось бы 95 лет): великий маэстро вошел в историю еще и как первооткрыватель неведомых многим музыкальных пластов. И выбор произведения, прозвучавшего в самом начале ноябрьского концерта и в контексте «Другого пространства» более чем неожиданного, непосредственно связан с его именем. Это знаменитый «Праздничный кюй» Еркегали Рахмадиева. Знаменитым он стал как раз с легкой руки Рождественского, и перед исполнением собравшейся в КЗЧ публике продемонстрировали ролик, где маэстро с присущим ему юмором рассказывает историю появления сего опуса в своем репертуаре (те, кто не знаком с этой историей, легко найдут ее в интернете). И светлановский ГАСО под управлением Филиппа Чижевского весьма эффектно сыграл сию миниатюру продолжительностью около четырех минут.
Интерес к программе подогревали главным образом две мировые премьеры. Первая произвела впечатление сильное и глубокое, вторая – довольно неоднозначное. С нее и начну.
«Мерцающие структуры» Леонида Зволинского соседствовали в программе второго отделения с «Ноябрьскими шагами» Тору Такемицу. Японский классик ушел из жизни, когда нашему соотечественнику было десять лет. Но вот уже с десяток лет Зволинский проживает в Стране восходящего солнца и вдохновляется ее культурой, так что их имена объединило не только условное «другое пространство», но и вполне конкретное географическое. «Мерцающие структуры», однако же, созданы в рамках программы Фонда Д.Аксёнова «Русская музыка 2.0». Впрочем, в данном опусе что-либо русское или японское расслышать весьма затруднительно. Это – абсолютно лабораторная, я бы даже сказал, «пробирочная» музыка, решающая умозрительно-теоретические задачи и адресованная отнюдь не филармонической аудитории, пусть и сколь угодно продвинутой, а скорее –собратьям по профессии, каковых в КЗЧ наблюдалось немало. Познакомиться с ним было, положим, небезынтересно, но рискну предположить, что это – один из тех случаев, когда первое исполнение становится и последним.
В творчестве Такемицу, долгое время отторгавшего все японское, питаясь соками европейской культуры, национальные корни стали проявляться уже где-то в середине жизненного пути. И его «Ноябрьские шаги», написанные по заказу Леонарда Бернстайна и Нью-Йоркского филармонического оркестра, представляют собой своеобразный опыт параллельного существования двух этих пластов. Слушать традиционные японские инструменты – флейту сякухати (солист Павел Ио) и лютню сацума-бива (солистка Акико Кубота), – играющие нечто написанное в так называемых расширенных техниках на фоне вполне конвенционального и «западного» по составу оркестра, было довольно любопытно, но воспринималось все это как прежде всего именно эксперимент.
Главным же событием вечера стала мировая премьера «Искусства легких касаний» Сергея Ахунова (название позаимствовано у Виктора Пелевина, но музыка с его творчеством никак не связана). У этого произведения имеется подзаголовок: «Восемь танцевальных миниатюр для симфонического оркестра», и было очень жаль, что нам представили пока лишь четыре. Тем более что ГАСО во главе с Чижевским исполнили их наилучшим образом.
Ахунов – один из немногих современных композиторов, чья музыка представляет не сугубо теоретический интерес, но доставляет подлинное эстетическое удовольствие. Аллюзии на Стравинского (в «касании третьем» под названием «Макабр» явственно слышатся отголоски «Весны священной») и некоторых других композиторов служат ей лишь к украшенью: Ахунов не стремится во что бы то ни стало быть непохожим ни на кого из предшественников. Замечу попутно, что те, кто ставит непохожесть едва ли не главной своей целью, нередко самым парадоксальным образом оказываются похожи друг на друга...
Буря и дикий медведь
В каком-то смысле открывает «другие пространства» и Александр Лазарев – ко всему прочему большой любитель раритетов. Из них маэстро составил и нынешнюю сугубо романтическую программу с РНМСО.
Первое отделение началось с симфонической фантазии Чайковского «Буря». Сочинение это едва ли можно отнести к числу удач композитора, как, впрочем, и откровенных неудач, вроде «Фатума» или «Грозы». И хотя дискография «Бури» включает такие имена, как Тосканини, Аббадо, Голованов, Светланов, Плетнев, услышать ее на концертной эстраде можно чрезвычайно редко. Лазареву не раз удавалось превращать в шедевры сочинения достаточно неочевидные, но с «Бурей» подобного не произошло. Она прозвучала весьма качественно, но даже самого маэстро эта музыка по-настоящему увлекла, кажется, лишь где-то с середины, с появлением лирической темы, предвещающей «Ромео и Джульетту». В любом случае, за попытку – спасибо.
Концерт для скрипки с оркестром Аренского имеет не в пример больше оснований называться шедевром, и совершенно непонятно, почему при всех огромных достоинствах это сочинение столь мало известно и редко исполняемо. Елена Таросян сыграла его великолепно. И маэстро тактично поддерживал солистку, выдвигая именно ее на первый план. В итоге получился не столько концерт, подразумевающий состязание сторон, но скорее поэма для скрипки в сопровождении оркестра.
В полный свой дирижерский рост Лазарев предстал во втором отделении, поначалу внушавшем наибольшие опасения. В программе стояла Вторая симфония Эдварда Элгара – произведение весьма проблематичное, иногда кем-то даже именуемое монструозным. С жанром симфонии у английского композитора отношения складывались напряженные. Собственно, он только две и написал, оставив Третью незаконченной. Во Второй, чья продолжительность составляет около часа, масса прекрасной музыки, но довольно рыхлая форма. Когда слушаешь ее записи даже самых больших мастеров, ловишь себя на том, что в отсутствие внятной драматургии внимание то и дело рассеивается, и собрать его вновь оказывается непросто. В последний раз она звучала у нас лет пять назад в стенах того же КЗЧ в исполнении светлановского ГАСО под управлением Василия Петренко. Лазарев дирижировал Вторую симфонию впервые – во всяком случае, в России. Но ему удалось сделать ее по-настоящему захватывающей, заставить слушать на одном дыхании. Непрерывный поток вдохновения удивительным образом позволил маэстро как бы вывести за скобки недостатки партитуры, и она воспринималась под его руками уже почти что настоящим шедевром. РНМСО выкладывался сверх всякой меры. Элгар, кстати, один из любимых композиторов Лазарева. И на бис он продирижировал еще две его пьесы – миниатюру «Дикий медведь» и один из «Торжественных и церемониальных маршей» (op. 39 №1).
Во славу Дворжака
Фестиваль Бориса Андрианова Vivacello, проводившийся уже в восемнадцатый раз, открылся программой вполне традиционной и в силу этого не слишком для него типичной. Обычно здесь дают что-нибудь «эдакое» – мировые или хотя бы российские премьеры сочинений «крутых» современных авторов, заново открывают публике старинные раритеты, тем или иным боком связанные с титульным инструментом. Все это присутствовало и теперь, но вот программа открытия оказалась целиком романтической и даже монографической. Она была посвящена Дворжаку (у которого в нынешнем году не совсем круглая дата – 185 лет со дня рождения) и включала два произведения из числа наиболее популярных и любимых. Впрочем, Дворжак не принадлежит к числу композиторов, чересчур заигранных в нашей стране, и каждая встреча с его творчеством приносит радость. А его Восьмая симфония – абсолютный шедевр, уступающий Девятой только по популярности, но никак не по качеству, – звучит в наших залах, в отличие от Концерта для виолончели с оркестром, даже не каждый сезон. В последнем солировал сам худрук фестиваля, а за дирижерский пульт филармонического АСО он пригласил Александра Сладковского.
Можно было не сомневаться, что Андрианов прекрасно сыграет этот концерт, как и произошло в действительности. У Сладковского возник полный контакт и с солистом, и с оркестром, за пультом которого он, если не ошибаюсь, не появлялся уже достаточно давно. И с музыкой Дворжака отношения у маэстро также сложились наилучшим образом. Весьма хороши под его управлением были и концерт, и симфония. В последней разве только иногда казались чрезмерными те или иные динамические контрасты, да в отдельных местах дирижер слишком уж акцентировал близость к «Славянским танцам». Как потом оказалось, вполне сознательно: в качестве биса был припасен и исполнен с мощным драйвом один из популярнейших.
В барочном круге
Еще одним концертом фестиваля Vivacello, который довелось посетить, стал «Барочный круг». Круг – понятие широкое и многозначное, а потому нашлось в нем место и для композиторов, к барокко уже не принадлежащих, таких как Гайдн и Боккерини. Барокко же было представлено Бахом, Вивальди, Корелли, Пёрселлом, Доменико Скарлатти и несколькими не столь известными композиторами, как то: Иоганн Кристоф Бах (двоюродный дядя Иоганна Себастьяна, иные сочинения которого долгое время приписывались великому племяннику), Доменико Галли, Жан-Батист Друар де Буссе, Карл Фридрих Абель, Жан-Батист де ла Баррьер, Франсуа Франкёр.
Это был один из весьма редких в последние пару лет случаев, когда под брендом Questa musica выступал не вокальный ансамбль, а инструментальный состав (большей частью, напомню, влившийся в состав ГАКОР). Солистами, наряду с самим Андриановым, были его замечательные коллеги-виолончелисты Стюарт Пинкомб и Мириам Пранди (в этот вечер выступившая еще и в качестве пианистки, сыграв две сонаты Скарлатти), Дмитрий Илларионов, игравший на лютне, и уникальная Алиса Тен, особенно покорившая исполнением арии из «Королевы фей» Пёрселла.
Примечательная особенность вечера: практически все играли не на исторических, а на современных инструментах, создавая при этом иллюзию почти что аутентичного звучания и тем самым вновь подтверждая, что главное – не в типе инструментов и струн, а в глубинном ощущении барочного духа, владении соответствующими навыками и приемами. О том же свидетельствовал и еще один барочный концерт, состоявшийся на следующий день в «Зарядье».
***
Общее между этими двумя концертами заключалось не только в современном инструментарии, нисколько не препятствовавшем достижению настоящего барочного драйва. В их программах также присутствовали два общих имени – И.С. Бах и Корелли, причем последний представлен Concerto grosso из того же op. 6, но только там был четвертый, а здесь пятый. И если этот концерт в чем и уступал предыдущему, то разве лишь в отсутствии громких имен солистов.
Одним из главных героев программы стал Георг Муффат. Этот коллектив за последние сезоны уже сыграл российские премьеры нескольких его сочинений. Теперь прозвучали Балетная сюита № 1 Nobilis juventus («Благородная молодежь») для струнных и basso continuo и Concerto grosso № 4 Dulce somnium («Сладкий сон»). Помимо уже названных, в число героев программы вошли также Гендель (Concerto grosso № 6, op. 6, HWV 324) и Шарпантье, чья пьеса Nuit («Ночь») из In Nativitatem Domini Canticum, H. 416 программу открыла, а затем, уже в качестве биса, ее завершила. Я бы, пожалуй, не взялся выбирать, какое из сочинений произвело более сильное впечатление. Все были исполнены исключительно качественно, доставляя огромное наслаждение.
Camerata Komitas выступала малым составом – около десяти человек, – то есть это был не оркестр, а ансамбль солистов. Тем не менее играли они под управлением своего худрука Эрнеста Алавердяна. Конечно, в таком составе можно было бы в принципе обойтись и без дирижера: Questa Musica накануне так и поступила даже при вдвое большем количестве участников. В результате, однако, исполнение этих последних, при всей безупречности ансамбля, все же заметно уступало комитасовцам по части выразительности и одухотворенности, что, конечно, в значительной мере – заслуга Алавердяна.
Култышева неделя
На этой неделе Мирослав Култышев, не столь уж часто выступающий в Москве, дал в Первопрестольной аж три клавирабенда. На двух из них я побывал (а третий, в зале на Дубининской, во многом повторял программу второго). Вечер в «Зарядье» завершил исполнение 24 прелюдий и фуг Шостаковича, первая половина которых была сыграна Култышевым в октябре. И весь этот цикл в целом стал его безусловной и большой удачей. Да и вообще надо заметить, что поднять такую глыбу на высоком качественном уровне – это уже сродни творческому подвигу.
Однако и здесь опять не обошлось без «довеска» в виде Петра нашего Ильича. На сей раз это носило даже несколько демонстративный характер: перед тем как сыграть бис, пианист произнес со сцены примерно следующее: «После предыдущего концерта я получил упрек, что, дескать, играть Чайковского после Шостаковича не совсем правильно. Но – тем не менее»... Адресовано это было непосредственно мне, хотя и без имен, а потому считаю необходимым уточнить свою мысль, прозвучавшую в том обзоре недостаточно внятно. Дело отнюдь не в том, будто Чайковский не может звучать после Шостаковича, – еще как может. Но коль скоро речь о таком грандиозном, да и не самом простом для восприятия публикой с первого раза произведении, как 24 прелюдии и фуги, вряд ли стоит перебивать впечатление популярными классическими опусами. Поскольку написано оно под впечатлением от баховского ХТК, как бы в диалоге с ним, то в качестве биса прекрасно подошли бы какие-то из его прелюдий и фуг. С другой стороны, уместными оказались бы в данном контексте также и отдельные из 24 прелюдий другого, более раннего цикла Шостаковича (op. 34). Можно было бы добавить также и что-то из прелюдий Шопена или Дебюсси: при всей разности все они так или иначе «вышли из баховской шинели». Но, чтобы в следующий раз не услышать из уст весьма уважаемого и ценимого мною пианиста чего-нибудь вроде: «мне тут указывают», подчеркну, что сказанное выше – лишь мое скромное мнение…
***
На следующий вечер в Большом зале Гнесинки на Поварской Култышев представил уже совсем другую программу, и вот там бисы выглядели естественным ее продолжением. Но о них – чуть позже.
Первое отделение составили Шестая соната Скрябина и Четвертая Мясковского. Такое соседство выглядело вполне логично: Мясковский испытал на себе воздействие Скрябина, и как раз в Четвертой сонате оно весьма ощутимо. Правда, одна из поздних скрябинских сонат вдруг неожиданно прозвучала в романтическом ключе, неприкрыто ассоциируясь с Сонатой си минор Листа. Но у Култышева это выглядело очень убедительно. Все же трактовка сонаты Мясковского впечатлила сильнее. А ведь она намного сложнее по своей архитектонике. Култышеву удалось заставить слушать это произведение буквально на одном дыхании, не превращая его при этом в некий истерический поток сознания, каковой можно услышать в иных записях (вживую-то его почти и не исполняют).
Второе отделение было полностью романтическим. Пианист начал с сюиты из «Спящей красавицы», сделанной Михаилом Плетневым, частями из которой ранее потчевал публику на бис. Целиком и в более адекватном контексте она произвела у него более цельное и яркое впечатление. Заявленное же первоначально Скерцо из Шестой симфонии (в обработке Фейнберга) Култышев заменил Четвертой балладой Шопена, составившей вместе с бисами своего рода третье отделение. Шопен считается одним из коньков этого пианиста, однако, на мой взгляд, его тяготение к крупному штриху не всегда на пользу музыке великого романтика. Баллада прозвучала вроде бы и впечатляюще, но в то же время как-то уж слишком общо, а подчас и немного однообразно по интонации. Зато Фантазия-экспромт получилась действительно великолепно, а «Революционный» этюд явил себя во всей своей сокрушительной силе.
Искушение красотой
Клавирабенд Александра Кашпурина в галерее «Нико» стоит особняком среди концертов этого жанра последнего времени. Да, впрочем, это был и не совсем тот жанр. Кашпурин, и уже не в первый раз, явил себя чем-то большим, чем просто пианист. Он был и актером, произнося текст собственного сочинения от имени своего романтического альтер-эго, лирического героя его метаопуса «Искушение красотой», или пропевая евангельские строки, предпосланные Гайдном каждой из частей его «Семи последних слов нашего Спасителя на кресте». Был как бы и режиссером программы и в определенном смысле отчасти даже композитором.
Гайдновские «Семь слов» наши пианисты играют нечасто. Куда как чаще можно услышать версии для оркестра или струнного квартета. Но дело даже не в том, что услышать это произведение живьем в таком варианте – редкая возможность. Главное же, что под руками Кашпурина оно вдруг неожиданно приобретало иной масштаб, производя намного более сильное впечатление, чем у выдающихся предшественников. Оно звучало то совсем по-бетховенски, и становилось очевидным, что последний обязан Гайдну гораздо большим, чем готов и хотел это признавать. Другие страницы, в свою очередь, начинали ассоциироваться с Бахом, становясь едва ли не вровень с его шедеврами. А поскольку Кашпурин в начале года явил нам в тех же стенах первый том «ХТК», в котором, кстати, не только перестроил порядок номеров, но и «подложил» под каждый из них евангельскую программу, то его нынешние «Семь слов» можно считать как бы второй частью. Появится, вероятно, и третья: евангельские мотивы музыканта волнуют глубоко и искренне. И его «Семь слов» буквально потрясали, что вроде бы даже и странно звучит применительно к Гайдну, которому и до сих пор часто отказывают в способности вызывать сильные эмоции.
Во втором отделении пианист представил свой метаопус под названием «Искушение красотой». И это тоже было продолжением, но уже его «Лабиринтов красоты», явленных нам парой лет ранее в тех же стенах. Но если там компоновались между собой фрагменты тех или иных произведений различных композиторов, включая мало или даже совсем неизвестные, то здесь все звучало целиком. В программке были напечатаны все номера, и игрались они именно в такой последовательности. И хотя пианист попросил публику не заглядывать в программки, что большинство честно соблюло, чистоте опыта все же немного мешало то обстоятельство, что почти все сочинения на слуху. Хотя переходы между ними мы не всегда успевали заметить или ощутить. Но, несмотря на то, что вещи были по большей части знакомые, пианисту удалось не просто бесшовно соединить их между собой, но и каким-то удивительным образом заставить их не конфликтовать, но гармонировать друг с другом. Казалось бы, какая гармония между Моцартом и Равелем, Скрябиным и Дебюсси, Купереном и Стравинским, и всех их – с Листом и Шубертом? Но она была. Так что «метаопус» все же состоялся и как таковой. Да и по отдельным составляющим тут было немало откровений. Не припомню, у кого и когда еще столь пронзительно и вместе с тем контрастно (вот здесь была настоящая звуковая режиссура!) звучала знаменитая моцартовская Фантазия ре минор. В равелевской Alborada del gracioso пианист убрал из названия вторую часть на русском – «Утренняя серенада шута», но при этом реализовал ее в своем исполнении так, как это мало кому удается – столько здесь было гротеска, даже гаерства. Но, пожалуй, одним из самых глубоких впечатлений оказался шубертовский Экспромт № 4 из op. 90, D. 899. (Я переслушал уже после концерта запись Григория Соколова. И что же? Хотите верьте, хотите нет, но это – практически равноценные исполнительские шедевры. Только у Кашпурина здесь больше трепетности.) А в качестве биса пианист сыграл юношескую Баркаролу Рахманинова, показавшуюся уместным дополнениям к его «Искушению».
Александр Кашпурин – это, безусловно, явление в нашей музыкальной действительности, и никакие эпитеты в его случае не будут чрезмерными. Он и пианист-виртуоз, и музыкант экстра-класса, и – что, наверное, самое главное – яркая и самобытная личность, а это в наши дни особенно дорогого стоит. Обидно только, что его пока что не слишком часто можно видеть и слышать в Москве.
Поделиться:


