Четвертая симфония Малера – не самая редкая гостья на филармонической сцене. В российских залах она звучит не так часто, как в европейских, но, может быть, чаще и не нужно, чтобы успевать по ней соскучиться. На нее многие стремятся ради одного только финала – в надежде услышать, как правило, очень прицельно выбираемое дивное лирическое или даже лирико-колоратурное сопрано, которое должно звучать, как чистый голос ребенка.

По ясности формы Четвертая Малера во многом перекликается с его Первой, что подтверждается и родственными тональностями соль мажор и ре мажор, наиболее излюбленными в классицизме. Любопытно: финал Четвертой Малер начинает в далеком ля-бемоль мажоре, будто желая показать иное измерение, но завершает в ре мажоре, словно закольцовывая арку с Первой. Обе симфонии и длятся почти одинаково – около 55 минут. Четвертую, как и Первую, слушать чрезвычайно приятно, и ремарка ее финала – Sehr behaglich («Очень уютно») оправдывает себя, пожалуй, при любых, даже среднего уровня исполнениях.

Все финалы малеровских симфоний – финалы настоящие, к чему-либо приходящие, что-либо глобально итожащие, достающиеся, как правило, ценой колоссального движения в предыдущих частях. И в Четвертой это финал-мечта, когда слушатель попадает прямо в рай, где сбываются мечты, где все вкусно, как детстве. Хотя, как посмотреть: все-таки рай – это уже на небесах, там, где нет земных страданий.

Страдания, так тщательно прописанные Малером в третьей части, уху русского меломана кажутся интонационно связанными с модусом «чайковских» страданий: слишком отчетливо звучит у гобоя силуэт темы «Прости, небесное создание» из «Пиковой дамы». (Впрочем, рядом с «русским» страданием мелькает на миг и вердиевское – в виде фрагмента фразы Аиды из сцены в подземелье, когда они с Радамесом мечтают о жизни в небесном сиянье.) Эрудиция Малера как оперного дирижера подбрасывала ему свои идеи. Поразительно, но именно «Пиковая дама» стала последней оперой в дирижерской карьере композитора. И когда искушенный слушатель обнаруживает у Малера эту фатальную безысходность оперы Чайковского, эти мучения, вдруг возникает финал про вкушение небесных радостей, и происходит подлинный прорыв в другое измерение, которого так ждал лирический герой: страдания отпустили, им уже нет места. Примечательно, что солировавшая в финале Четвертой на концерте в Большом зале филармонии Анна Аглатова когда-то пела Прилепу в «Пиковой даме», поэтому кому, как не ей, соединять музыкальные миры Чайковского и Малера – русское тепло и немецкую ясность. В музыке Малера и стихах из «Волшебного рога мальчика» голос Анны, ее лирическая колоратура идеальны для передачи искомого строя чувств и мыслей.

Играть Четвертую симфонию Малера – для ЗКР это всегда сильнейшие воспоминания о работе с любимым маэстро Темиркановым, после ухода которого все артисты оркестра почувствовали себя брошенными детьми. Появление за пультом маэстро Спивакова, дружившего с Юрием Хатуевичем и бесконечно его ценившего, стало для них воплощением радости, пусть не небесной, но зато самой подлинной – земной. Было слышно, как оркестр готов играть и сам, без дирижера, лишь бы быть вместе с настоящим музыкантом, личностью, дышащей историей. В сегодняшнем дирижерском жесте Владимира Спивакова (почти как у Темирканова) нет излишеств, он очень и подчас даже слишком прост, но в случае с музыкантами ЗКР именно такой жест и рождает музыку.

…А после Малера был по-земному ликующий, радостный Первый фортепианный концерт Бетховена, в финале которого композитор позволил себе немного «лишнего», сочинив темку, до невероятия похожую на шлягер начала ХХ века, как если бы в своих снах он побывал и на Бродвее, и в Париже, и в Одессе: вертлявый минорный «мотивчик», выбивающийся из привычных представлений о стиле Бетховена. В этой теме солист Илья Папоян чувствовал себя особенно уверенно, напоминая своим поклонникам, например, «Снежинки» Цфасмана, которые он сыграет в темпе presto, даже разбуди его ночью. Но в первых двух частях слышалось, что пианист с Бетховеном все же несколько на «вы». Да, было деликатное ведение линий, вслушивание в них, стремление грамотно фразировать при внятной артикуляции, однако не более того. Прилежного и целеустремленного ученичества молодому музыканту не занимать, но этос, пафос и логос музыки Бетховена пока не открыли ему свои двери, не доверили все «инструменты влияния», дав набираться опыта.

Очень любопытно было послушать Бетховена из рук Спивакова после услышанного в том же зале несколькими днями ранее Бетховена (в Седьмой симфонии) из рук Курентзиса, к слову, имеющего со старшим коллегой общие корни через имя Теодор. Это как если бы встретились два ве́нца с разным социальным происхождением, которое проявилось бы за обедом: один, enfant terrible, стучал бы вилкой, шумно отхлебывал суп, вертелся на стуле, всеми силами стараясь быть замеченным, и перебивал соседей, демонстрируя мнимое красноречие. А второй бы очень незаметно, словно невидимка, просто позволял наслаждаться общей беседой, давая каждому осознать свое предназначение. 

Фото - Анна Флегонтова