Шостакович вместо сумбура

С именем Шостаковича так или иначе связаны три из шести концертов, фигурирующих в настоящем обзоре. В двух из них, правда, сочинения Шостаковича занимали хотя и немаловажное, но все же не главное место, и лишь один был монографическим. Состоялся он на сцене «Геликон-оперы», где проходил фестиваль «Шостакович вместо сумбура». Первым концертом – «Код времени» – должен был дирижировать Владимир Понькин (как раз в этот день, 22 сентября, ему исполнилось 75), не появлявшийся здесь уже около десяти лет. В театре с нетерпением ждали новой встречи с маэстро, но незадолго до того он перенес тяжелую операцию, и в итоге за пульт встал главный дирижер Валерий Кирьянов.

Программу открыла «Праздничная увертюра», за которой последовали Балетная сюита № 2 и Концерт № 2 для фортепиано с оркестром, бойко и не без изящества сыгранный Варварой Кутузовой. Главным событием вечера, безусловно, стала Тринадцатая симфония («Бабий Яр»). Кирьянову редко приходится браться за симфонические полотна такого масштаба, и в первой части он не сразу вышел на органичный для партитуры и себя самого темпоритм. Впрочем, все быстро встало на места, и общее качество оказалось достаточно высоким. Внушительно прозвучал и объединенный хор, вобравший в себя Юрловскую капеллу, соответствующие коллективы Гнесинской академии и «Геликона» (у последних двух, кстати, один и тот же руководитель – Евгений Ильин). Сольную партию весьма выразительно исполнил Алексей Тихомиров.

Малер+

Заключительный концерт фестиваля РНО, прошедший под управлением Федора Безносикова, открыли «Шесть романсов на слова японских поэтов». Вокальный цикл молодого Шостаковича отлично спел Игорь Морозов – еще один геликоновец, востребованный, как и Тихомиров, на многих престижных сценах. Тем ценнее, что он нашел возможность взяться за репертуарную редкость, исполнив ее притом отнюдь не формально. А если, в отличие от того же Тихомирова, у него не везде был разборчив текст, то это можно объяснить не только недостатком времени на подготовку, но и иными в этом произведении взаимоотношениями солиста и оркестра.

Затем состоялась мировая премьера «Контрафорсов» для большого симфонического и электронного оркестров Владимира Горлинского. Свое сочинение композитор посвятил 120-летию Шостаковича, что и объясняет его присутствие в программе. Ведущий Ярослав Тимофеев и сам композитор в буклете говорили о неких аллюзиях на те или иные темы Шостаковича, каких-то общих формообразующих принципах. На слух, правда, ассоциаций с музыкой Шостаковича не возникает, да и электронная составляющая сближению не способствует. Тем не менее перед нами была не просто самодостаточная комбинация звуков, здесь присутствовали определенный нерв и музыкальная драматургия, а дирижеру удалось сообщить исполнению еще и непрерывный драйв. К тому же композитор создавал партитуру с учетом качества и особенностей оркестра, который в итоге, без видимых затруднений преодолевая задачи экстремальной сложности, явил себя во всем блеске. И публика КЗЧ, состоявшая отнюдь не только и даже не столько из адептов радикальных композиторских техник, слушала «Контрафорсы» с неослабным вниманием и принимала с энтузиазмом.

Все же главным событием вечера мыслилась и действительно стала Шестая симфония Малера. И в данном контексте программу нельзя не признать несколько перегруженной. Изначально возникали даже опасения, что это обстоятельство может не лучшим образом отразиться на качестве звучания во втором отделении. Все-таки Шестая требует слишком много сил – не только физических, но и душевных (последних едва ли не больше, нежели любая другая из малеровских симфоний), – да и по своему хронометражу отвечает стандарту двух отделений, так что правильнее всего ее играть без каких-либо добавок. Однако ничего не попишешь: без сочинений Шостаковича на посвященном ему фестивале не обойтись, а опус Горлинского и создавался специально к фестивалю и по заказу РНО. Другое дело, что он, возможно, лучше бы вписался в первую из представленных программ...

Опасения, надо сказать, по большей части не оправдались. Разве только ближе к концу иногда возникали те или иные огрехи у отдельных инструментов, весьма, впрочем, немногочисленные. Честно говоря, за последние четверть века мне не доводилось слышать Шестую симфонию вживую не просто в таком качестве, но и в столь яркой, убедительной и целостной интерпретации. Вот обратного встречалось сколько угодно: даже у весьма знаменитых дирижеров нередко сыпалась форма, пропадало чувство меры, и малеровский шедевр из трагедии шекспировского размаха и глубины превращался в нечто пафосно-ходульное. У кого-то и вообще все сводилось к банальной рутине. Тут же с первых тактов между дирижером, оркестром и залом возникла электрическая дуга высокого накала, не ослабевавшая ни на миг. Здесь были трагедийный масштаб, предельное напряжение сил на краю бездны, взлеты и падения. Безносиков добивался от оркестра едва ли не двухсотпроцентной отдачи, не допуская вместе с тем столь рискованных в этом материале преувеличений. Общий хронометраж звучания получился немного меньше, нежели у большинства маэстро, – 75 минут против привычных 80–85, – но не было ощущения поспешности, детали выступали достаточно выпукло, не приобретая, однако, самодовлеющего характера. Словом, по части Малера Безносиков имеет реальные шансы в самом скором времени оставить позади едва ли не всех отечественных «тяжеловесов».

Звезды XXI века

Шостаковичем открылась и программа первого концерта традиционного филармонического абонемента «Звезды XXI века» в КЗЧ, состоявшегося в Международный День музыки. Шостакович вновь, как и в начале сентября, шел вместе с Прокофьевым, которого на сей раз было даже вдвое больше. Третьим в этой компании стал Арам Хачатурян, в жанре инструментального концерта не слишком уступающий двум своим великим коллегам-современникам. За пультом светлановского ГАСО стоял Олег Худяков.

Вначале прозвучал Концерт № 2 для фортепиано с оркестром Шостаковича, солировал Николай Кузнецов – наиболее спорный среди участников вечера претендент на звездный титул. Пианист он, в общем-то, хороший – и техничный, и музыкальный, – но об интересной и мало-мальски самобытной индивидуальности я бы в его случае говорить не стал. Концерт Шостаковича Кузнецов сыграл достаточно качественно, на ходу заряжаясь от дирижера. На бис пианист решил сыграть не кого-то из героев программы, но «Сентиментальный вальс» Чайковского. И все бы хорошо, если бы ему не захотелось продемонстрировать оригинальность интерпретации. И вот в одной из фраз основной темы вдруг, ни с того ни с сего, подобно выстрелу, прозвучало нечто наподобие душевного вопля, выплеснувшегося наружу, нарушая характер пьесы. И добро бы один раз, но при повторении соответствующего раздела тот же эффект повторился в точности, и это воспринималось откровенным вкусовым сбоем…

Едва ли не самым ярким номером вечера стал Концерт для скрипки с оркестром Хачатуряна в великолепном исполнении Леонида Железного. Вполне удался и Концерт №3 для фортепиано с оркестром Прокофьева. Александр Ключко был в ударе. Дирижер порой усложнял ему задачу, беря более быстрые темпы, например в первой части, но пианист вызов принял и состязание не проиграл.

У Худякова была возможность показать себя не только в диалоге с солистами: в программу входила также сюита Прокофьева «1941», прозвучавшая под его управлением ярко, весомо и притом без излишнего пафоса. Слушая эту сюиту, я живо представил, как под управлением Худякова прозвучала бы «Война и мир», тем более что некоторые тематические пересечения здесь имеются…

Коллективный Рубинштейн

Уникальный во многих отношениях проект задумали и воплотили в жизнь в Доме культуры «ГЭС-2» совместно с Центром наследия Антона Рубинштейна. Называется он «Исторические концерты» и включает семь программ колоссального объема (в среднем около трех часов чистого звучания каждая), в точности, один к одному, воспроизводя одноименный просветительский цикл Антона Рубинштейна. Призванный представить публике историю фортепианной музыки глазами – и пальцами – великого пианиста, он многократно был им исполнен в середине 1880-х годов в различных городах и странах. Сегодня, помимо вполне естественного изумления и восхищения культуртрегерским подвигом, подъемным лишь для настоящего титана, каким был Рубинштейн, сами по себе эти программы могут вызвать и определенные вопросы, касающиеся удельного веса или красноречивого отсутствия той или иной фигуры, – например, Брамса. Организаторы не стали ничего корректировать, иначе это был бы уже не авторский цикл Рубинштейна, а нечто иное. Не стали они и делать ставку на кого-то одного, поделив семь программ между шестнадцатью участниками. Как сказал во вступительном слове куратор цикла Дмитрий Ренанский, имелось в виду дать также и своего рода групповой портрет современной российской фортепианной школы. Если смотреть с этой позиции, то для полноты и адекватности картины в предложенном списке участников недостает еще пяти-шести имен. В то же время некоторых даже и с натяжкой трудно отнести к числу лучших представителей. Но, впрочем, мы ведь не знаем, с кем еще велись переговоры, сколько было отказов… Во всяком случае, как минимум две трети участников – действительно лучшие из лучших, и это уже весьма впечатляющий результат. На данный момент состоялось только два концерта из семи, так что оценивать общую картину преждевременно.

Высокую планку задал уже первый вечер. И если поначалу мог немного удивить тот факт, что открывать цикл доверили начинающей пианистке Ольге Давнис, то к концу ее выступления, я думаю, мало кто сомневался, что перед нами новая звезда первой величины. Я впервые услышал эту 22-летнюю пианистку весной в КЗЧ, где она на хаммерклавире играла Третий концерт Бетховена. Играла хорошо, но впечатления чего-то экстраординарного все же не произвела. Видимо, отчасти тому причиной был и хаммерклавир, представляющий преимущественно исторический интерес, но в плане выразительных возможностей и богатства красок заметно проигрывающий тому же «Стейнвею» (уж в Бетховене-то точно). И вот теперь Давнис играла ренессансно-барочную программу как раз на «Стейнвее», причем так, что даже и на миг не возникало мыслей по поводу правомерности исполнения этой музыки на современном инструменте. Да он и звучал у нее, казалось, со всеми достоинствами старинных инструментов, но без их недостатков. И уже с самых первых сочинений пианистка заставила себя слушать, буквально затаив дыхание. Уж как хороши были у нее ренессансные англичане Уильям Бёрд и Джон Булл, французские и итальянские барочники Куперен, Рамо и Скарлатти. Но вершиной программы стал, несомненно, Бах: прелюдии – с фугами и без – из первого тома «ХТК», Хроматическая фантазия (BWV 903), Жига из Партиты № 1 си-бемоль мажор (BWV 825), Сарабанда и Гавот из Английской сюиты № 3 соль минор (BWV 808). Нет, не случайно Ольга еще четыре года назад завоевала главную награду на Баховском конкурсе в Лейпциге (став второй в его истории россиянкой, удостоенной такой награды: первой – семью десятилетиями ранее – была Татьяна Николаева). И очень захотелось услышать в ее исполнении весь «ХТК». Вопрос в том, кто и когда из столичных залов и концертных организаций рискнет предложить это пианистке, чье имя пока мало известно широкой публике. Между тем на этом поле она уже сегодня вполне могла бы на равных состязаться с кем угодно из признанных бахианцев, включая и выступавшего во втором отделении Якова Кацнельсона.

***

Кацнельсон, правда, играл в тот вечер другого Баха – Карла Филиппа Эммануэля, а еще Гайдна, Моцарта и Генделя. Построение программы – по краям венские классики, а между ними Гендель и младший Бах – может показаться не совсем логичным, но тут уж все вопросы к Рубинштейну.

Прозвучавшие в самом начале гайдновские Вариации фа минор (Hob. XVII:6; их также называют «Анданте с вариациями», а в некоторых изданиях и вовсе даже сонатой) легко было бы принять за сочинение Моцарта. Для Гайдна столь грустное и печальное настроение не слишком-то характерно. Принято было считать, что Гайдн написал это сочинение в память своей венской подруги Марии Анны фон Генцингер, однако хронология событий версию не подтверждает (к моменту ее смерти работа была уже почти закончена). И правы, скорее всего, те, кто полагает, что Гайдн на самом деле писал его с думой о Моцарте, безвременно ушедшем примерно за год до того…

В отличие от Давнис, на протяжении восьмидесяти с лишним минут не встававшей из-за рояля, делая паузы между номерами не более десятка-другого секунд, Кацнельсон проводил четкий водораздел между композиторами: после Гайдна и младшего Баха встал и поклонился, а после большого генделевского блока на несколько минут удалился за кулисы. Трудно сказать, что в этот вечер удавалось замечательному пианисту больше всего. На откровения тянули и Гайдн, и Моцарт (особенно Фантазия до минор, K. 475). Гендель был чрезвычайно хорош, емок, элегантен, но все же трепета сердечного не вызывал. У Генделя, впрочем, подобное происходит, как правило, лишь в отдельные моменты опер и ораторий. Ближе к этому чувству были пьесы К.Ф.Э. Баха.

***

Команда второго вечера, включавшего восемь (!) бетховенских сонат, уже изначально выглядела едва ли не самой звездной: Никита Мндоянц, Валентин Малинин, Юрий Фаворин. Но Малинин, увы, незадолго до того сломал руку (о чем официально объявил со сцены Ренанский). И его часть программы разделили между той же Ольгой Давнис и Алексеем Мельниковым…

Тон вечеру с самого начала задал Мндоянц, сыгравший подряд четыре сонаты (одну, правда, уже после антракта). Музыкант экстра-класса, он предъявил зрелые и глубокие интерпретации, неизменно «попадая в яблочко». Ему равно удавались и напряженная экспрессия первых частей, и рефлексии медленных, и бурные финалы. Конечно, перед нами было во многом «искусство представления» (к каковому, впрочем, относят и такие культовые фигуры, как Артуро Бенедетти Микеланджели и Аркадий Володось): все кажется заранее спланированным, почти не оставляя места импровизации и спонтанности, но это все же не приводило даже к малейшей застылости, не говоря уже о рутине. Очень хороши были и Семнадцатая, и Двадцать седьмая, и Двадцать восьмая, но лично мне больше всего понравилась Двадцать первая.

Затем на сцену вышел Алексей Мельников, чтобы сыграть «Аппассионату». Выступать непосредственно после Мндоянца и незадолго до Фаворина – задача психологически непростая, особенно когда по музыкантскому масштабу до них как до луны. Пианист заметно волновался, и это волнение, переходящее в возбуждение, сослужило ему в данном случае не самую плохую службу. То, что прозвучало в «ГЭС-2», весьма существенно отличалось от его же «Аппассионаты», сыгранной пару лет назад в Камерном зале филармонии. Нынешнее исполнение можно было бы даже назвать безупречным, если бы только не явственно ощущаемая подчас искусственность эмоций, выходящих за пределы природы собственного темперамента пианиста и взятых, похоже, «с чужого плеча», а потому и выглядящих неорганично. Да и сам звук у Мельникова был ощутимо беднее по краскам, чем у других участников.

Завершила первое отделение Ольга Давнис, сыграв Тридцатую сонату. И буквально с первых нот от нее пошла электрическая волна. Пианистке удалось попасть в характер и атмосферу произведения, найти адекватный и притом индивидуально окрашенный звук. Разве только немного «скачущий» темпоритм выдавал недостаточную подготовленность к выступлению, случившемуся внепланово да еще и прямо на следующий вечер после сложнейшей программы совсем иного типа. Но общее впечатление оказалось тем не менее достаточно сильным.

В третьем отделении играл Юрий Фаворин – один из наших главных бетховенианцев. В последние годы доводилось слышать у него и Четырнадцатую, «Лунную», и Тридцать вторую (ее даже дважды), но в этот вечер они звучали как-то по-особому. Начало «Лунной» вызывало почти что ассоциации с первой прелюдией баховского «ХТК». Тут слышались вовсе не «лунный свет» или «вселенская скорбь», как у многих пианистов, но, скорее, что-то наподобие диалога с мирозданием. В Ариетте из последней сонаты чувство погружения в эфир, в трансцендентные миры стало еще сильнее. Фаворин вообще часто производит впечатление их коренного обитателя, но в этот раз степень органичности и внутренней гармонии с ними у него, казалось, была даже выше обычного.

Из Моцарта нам – всё

Тем временем еще один мегаломанский музыкальный проект, хотя и более скромных масштабов, стартовал в Камерном зале филармонии: Петр Лаул открыл цикл концертов, включающий все сонаты и иные сочинения Моцарта для фортепиано соло. Лаул вообще мыслит глобально: на его счету циклы всех сонат Бетховена, всех фортепианных сочинений Шостаковича и много другого подобного. Моцартовский цикл он впервые исполнил в прошлом сезоне в Петербурге, да и в Москве не так давно и в том же зале уже играл одну моцартовскую программу, наглядно показав, что на этом поле мало кто из российских пианистов может сегодня с ним сравниться. Часть той программы вошла и в нынешнюю. Хороши были и три сонаты – № 16, № 8 и № 11 с феерически сыгранным финалом Alla turca, а также блок, объединивший неоконченную Фантазию ре минор (KV 397), Рондо ре мажор (KV 485) и Адажио си минор (KV 540). И конечно, как всегда в здешних циклах, пианист не только играл, но и рассказывал массу интересных подробностей. Ждем продолжения.