Не маловато ли, учитывая внушительность даты и масштаб виновника торжества? Театр определенно так не считает, уточняя: в довесок к спектаклю был дан концерт из произведений композитора и с февраля организованы показы мариинских постановок прокофьевских опер, которых нет в габтовских закромах (а нет шести из восьми самых-самых). Сверх того, как ни мал «Великан», он настоящий эксклюзив в ряду праздничных приношений – и потому что премьера, и потому что раритет, в Большом прежде не появлявшийся.

Конечно, первая опера композитора, еще ходившего в коротких штанишках и под родительским надзором, не совсем кот в мешке. Проследить, с чего начинался путь гения, было интересно Борису Покровскому, поставившему его детский опыт у себя в Камерном театре. Уже в нашем веке любопытствующие нашлись в «Новой опере», в Театре на Таганке, в Михайловском и Мариинском. При этом сочинение сокращали или, наоборот, дописывали, оркестровывали, а также меняли финал, который с самого начала был предметом спора между автором и его родителями. Те наставали на счастливой концовке, а 9-летний Сергей Сергеич гнул свое: Король в противостоянии с Великаном проигрывает и закалывается. И ведь не отступил. Правда, неопытный сочинитель, явно жаждавший создать трагедию под впечатлением от «Фауста» Гуно, в итоге весь свой нуар залил лимонадно-конфетным настроением, заставив народ радостно славить ужасного победителя, в тот момент озабоченного лишь одним: «Приготовьте мне котлет!».

В спектакле Большого предъявили полный 30-минутный метр, оставили в неприкосновенности фортепианное звучание оперы, дополнив его блестящей находкой – большим барабанным соло в сцене битвы (руководил «оркестром» Алексей Верещагин), и взяли сторону взрослых, ратовавших за мир и дружбу безо всяких харакири. Ясно, что даже при иной концовке прелесть детской безделки с ее разнообразием темпов, форм, идей, яркой изобразительностью и уже вовсю проступающей фирменной прокофьевской экспрессией никуда бы не делась. Но в этом спектакле к прелести приложились еще и приятные бонусы от постановочной команды.

На Камерной сцене, судя по всему, живущей в габтовской системе по остаточному принципу, в последнее время обходятся без сложносочиненных затей, ухитряясь создавать даже с оформлением из подбора нечто визуально органичное и далекое от идейной примитивности. Вот и на этот раз позаимствованная из «Маддалены» декорация – три стены плюс высокая дверь, которую расцветили видеокартинами, писанными мелками будто детской рукой, – вошла как родная в живое, изобретательное, многомерное действо режиссера Эдема Ибраимова. Один его пласт – компания юного композитора, в которой он сочинял «Великана» летом 1901 года в Сонцовке. Спектакль начнется с щебетания «Сережа приехал!» (а приехал он из Москвы, потрясенный первым свиданием с оперой), продолжится участием безусых кавалеров и барышень в бантах во всех перипетиях сюжета с перерывами на постановку собственного кукольного представления про великана и закончится неожиданной картиной маслом, где в героях та же компания... – но про это отдельно и позже. Бок о бок с неоперившимися артистами лицедействовали профессионалы, которым, есть подозрение, было предложено одновременно прикинуться и ожившими марионетками, и детьми. Задача титаническая, но благодатная, обещающая в итоге превращение постановки в стильный продукт. Однако решать ее пытался, и не без успеха, только Азамат Цалити, изображавший героя по фамилии Сергеев. Остальные разными способами «оплывали» задачу стороной. Тамара Касумова в роли девочки Устиньи (она же Принцесса, которую два приятеля спасают от прожорливого злодея) брала личным обаянием. Герман Юкавский рисовал среднестатистического карикатурного Короля. Кирилл Филин – Великан положился исключительно на эффектность своего, придуманного художницей Ольгой Ошкало сценического облика, а Виталий Родин в роли друга героя – на собственную фактуру комика. Плакала стильность. Ко всему подвсхлипывал вокал на фоне буквально осязаемых мыслей участников постановки, которыми они убаюкивали сами себя: «Ну какие это партии... так, потешки». Зато расцветало в спектакле то, что тянет на миллион, – непосредственность, без которой детские опусы и опусы для детей при сценическом воспроизведении имеют свойство превращаться в нечто натужное. Что забавно – от образчика такой натужности «Великана» отделяли какие-то буфетно-променадные полчаса.

В пару ему «на разогрев» поставили сказку «Петя и волк», живущую на здешней сцене с 1999 года. И все в ней было как будто на месте, включая художественный наив на стенах, перекликающийся с видеоконтентом «Великана», и детали, позволявшие девчонкам и мальчишкам из той же детской группы театра легко превращаться в кошку, утку и прочих действующих лиц – вплоть до незапланированного автором лица под названием «выстрел», для которого нашлись и символ, и актер. Однако выше уровня школьной самодеятельности не взлетали даже взрослые (примером – исполнитель роли дедушки, которому нечем было заняться, кроме как постоять на подстраховке у дерева, если вдруг «кошка» или «птичка» вздумают свалиться с него). Все притворялись, все двуединую природу сказки трактовали в пользу дидактики, а не искусства с его свойством удивлять, открывать, цеплять за живое, и все в финале благоговейно возводили очи к колосникам, под которыми был вывешен портрет строгого, при параде, Прокофьева... То ли дело премьерный «Великан», где в такой же точке спектакля собрали компанию от души веселящихся детей во главе с заводилой Сережей, водрузили на последнего высоченный цилиндр, позаимствованный у любителя котлет, и вывели над гениальной головкой аршинными буквами: «Великан русской оперы». Чем не способ с юмором увернуться от ответа на вопрос «а не маловато ли приношеньице»?

Фото - Татьяна Спиридонова