Гендель +

Две барочные программы, представленные, соответственно, в «Зарядье» и КЗЧ, объединяло имя Генделя (вплоть до того, что и там и там присутствовали номера из одних и тех же произведений: «Юлий Цезарь в Египте», «Триумф Времени и Разочарования»). Но если в КЗЧ Гендель царил безраздельно, то в «Зарядье» ему сопутствовала «теплая компания» в лице Баха, Корелли, Вивальди, Мишеля Корретта, Франческо Арайи и Джованни Альберто Ристори, а также примкнувшего к ним Глюка, которому суждено было эпоху барокко завершить, став одним из родоначальников классицизма. Построены программы были примерно по одному принципу – вокальный номер, инструментальное сочинение, затем опять вокал, – но с некоторыми нюансами. Так, если в первой вокальная часть включала исключительно арии и дуэты, то во второй прозвучали еще и две кантаты. В «Зарядье» выступали Pratum Integrum и трое солистов: Яна Дьякова, Ивета Симонян, Иван Бородулин. В КЗЧ играл ГАКОР, а пела Елене Гвритишвили.

Pratum Integrum – прекрасный коллектив, чьи заслуги на ниве утверждения принципов исторически информированного исполнительства и возрождения забытых шедевров трудно переоценить. Однако в этот вечер, особенно в первой половине, его игре заметно недоставало драйва. Открывший программу Concerto grosso соль минор («Рождественский») Арканджело Корелли прозвучал как-то уж слишком отрешенно, чтобы не сказать вяло. Несколько живее была исполнена Симфония № 5 («Божественное дитя») Мишеля Корретта. Пожалуй, ярче всего оркестр сыграл увертюру к опере «Юстин» Вивальди. Конечно, столь продолжительная «раскачка» далеко не всегда сопутствует выступлениям Pratum Integrum, но тем не менее ее трудно объяснить иначе, как отсутствием у коллектива постоянного дирижера. Не было дирижера и в этот вечер. ГАКОР, правда, тоже формально выступал без него, но эту функцию во многом взял на себя концертмейстер Илья Мовчан, от которого исходил импульс, сродни дирижерскому. Соответственно, и драйв в игре ГАКОР присутствовал непрерывно.

Среди певческой тройки в «Зарядье» лидировали Дьякова и Бородулин. Более скромное впечатление оставила Симонян, делающая пока лишь первые шаги. Кстати, в числе прочего она спела арию Клеопатры из «Юлия Цезаря», вольно или невольно напросившись на сравнение с Гвритишвили, также начавшей свое выступление в КЗЧ с арии этой героини. Ария, правда, была другая, что в данном случае не столь существенно. Важно, что у Гвритишвили мы услышали настоящую царицу Клеопатру, тогда как в пении Симонян характер героини не ощущался вовсе: какая-то бедная девушка на что-то там жалуется…

Для Гвритишвили обращение к Генделю в таких объемах стало в некотором роде пробой сил. Пробой в целом весьма успешной, хотя, на мой взгляд, музыка итальянского барокко, которую в декабре она исполняла в «Зарядье», лучше ложится на ее голос. Гвритишвили – певица, прежде всего, лирического плана, но в этой программе были и вещи достаточно драматические. Такие краски в ее палитре тоже имеются, но иногда она оказывалась на грани выхода за пределы своей вокальной природы. В комплексе, однако, впечатление осталось очень яркое.

Зал долго не отпускал певицу, и на бис она и гакоровцы выдали небольшой экспромт на тему нескольких арий Генделя в джазовом духе. Последнее, впрочем, скорее относится к аккомпанементу: Гвритишвили пела в той же вокальной манере, что и до того, только, может быть, более раскрепощенно…

Из Моцарта нам что-нибудь

Концерт в студии оркестра Musica Viva, по традиции проводимый под Старый Новый год, привлекал внимание, прежде всего, именем Александра Ключко. Один из наиболее интересных пианистов поколения 20+ в этот вечер еще и дебютировал как дирижер (оказывается, он уже второй год факультативно занимается в консерваторском классе у Анатолия Левина). В заявленной программе, целиком посвященной Моцарту, фигурировали два дирижера – Ключко и Александр Рудин, – а потому резонно было бы предположить, что первый ограничится 12-м концертом для фортепиано с оркестром, выступив сразу в двух лицах. На самом же деле под его управлением прозвучала еще и 29-я симфония.

Ключко превосходно сыграл фортепианный концерт: Моцарт, как оказалось, очень ему идет. В качестве дирижера он главным образом постарался не мешать себе же как солисту. А вот в симфонии появилось даже нечто похожее на уверенность, и в целом она прозвучала под его управлением вполне качественно. Может быть, особой дирижерской харизмы музыкант и не продемонстрировал (пока?), но то, что у него есть соответствующие способности, несомненно.

Сам «хозяин дома», Александр Рудин появился за пультом ближе к финалу, чтобы продирижировать мотет «Exsultate, jubilate» с участием талантливой молодой солистки «Геликон-оперы» Александры Соколовой (а затем на бис еще один). И это стало прекрасным завершением «александровского» вечера (двое Александров и одна Александра – такое, что называется, нарочно не придумаешь).

От классицизма к романтизму

Ключко на прошедшей неделе стал героем дважды. Спустя несколько дней после выступления с Musica Viva в БЗК прошел его клавирабенд, посвященный музыке двух романтиков, Шопена и Листа. Приглашая на этот концерт (куда, впрочем, я и так собирался), пианист сделал особый упор на листовскую Сонату си минор, которую должен был играть впервые. Но открывали программу 24 прелюдии Шопена. Полугодом ранее Ключко весьма удачно сыграл их в Малом зале «Зарядья». На этот раз отношения с прелюдиями у него не вполне сложились. Лишь несколько (вторую, четвертую и еще, пожалуй, хотя и в меньшей степени, шестую, пятнадцатую восемнадцатую и двадцатую) можно было бы назвать сравнительно удачными. Другие звучали как-то не слишком внятно, подчас сумбурно. Судя по всему, настраиваясь на сонату Листа, он не уделил им должного внимания, положившись на прежние наработки: руки сами сделают все что нужно. И руки, в общем-то, не подвели. Но, поскольку душа тем временем, похоже, уже вовсю «общалась» с Листом, Шопен предстал скорее в виде некой схемы, лишь время от времени оживляемой проблесками чувства…

Но вот наступило второе отделение. И уже в увертюре к «Тангейзеру» Вагнера – Листа впечатление было иным. Положим, и здесь не все оказалось идеальным. Пианист вполне убеждал в первом разделе – хорале пилигримов, но в гроте Венеры ему не слишком давался экстатический характер музыки в знаменитом гимне богине любви. А центральным неожиданно оказался медленный раздел – блаженная истома длящегося наслаждения, вдруг превратившаяся у него в некое райское видение…

И вот – Соната си минор. Пианист выдержал почти минутную паузу, и это отнюдь не было эффектом «на публику». Волновался, судя по всему, он абсолютно искренне, и в данном случае это лишь сработало на усиление общего впечатления. Уже с первых тактов возникло ощущение, что происходит нечто экстраординарное. Здесь не было ничего похожего на ходульный пафос или же крупнопомольный выброс адреналина, что нередко приходится слышать у многих пианистов. Были философские раздумья и драматические перипетии, нежная лирика и трагизм – подспудный или открытый. Это была интерпретация высшего порядка – собственная, а не заимствованная, выношенная, осмысленная, четко проартикулированная, но нисколько не «головная», а в полной мере прочувствованная, с личной интонацией. И она по-настоящему захватывала.

После такой Сонаты си минор я бы, пожалуй, поставил Ключко как музыканта-интерпретатора среди пианистов-ровесников на первое место: ни у Папояна, ни у Малинина, ни у Вонга подобной глубины и тонкости слышать пока не доводилось…

На бис пианист вновь вернулся к Шопену. Ноктюрн си минор из op. 62 превратился у него в нечто вроде лирического послесловия к листовской сонате. И если после первого отделения кому-то могло показаться, что Шопен – не его «чашка чая», то ноктюрн все поставил на свои места.

***

Целиком романтической была и программа Юрия Симонова с АСО в КЗЧ, только герои были другие – Шуберт и Брамс. Во Втором концерте для фортепиано с оркестром солировал Константин Емельянов, что также побуждало пойти на этот концерт, но главным стимулом для меня стало все же присутствие Девятой симфонии Шуберта.

Емельянов сыграл концерт Брамса технически уверенно, но как-то уж слишком индифферентно. Разве только в третьей части пробивались намеки на что-то живое и глубокое. Впрочем, о том, сколь неровен этот талантливейший пианист, доводилось писать уже неоднократно. Вот и здесь после не очень удачного Брамса он вполне качественно сыграл на бис Метнера.

Концерт Брамса отчасти спас Симонов, который в этот вечер был, что называется, в ударе. К своему 85-летию (до юбилея остается чуть более месяца) маэстро подходит в отличной форме. Во втором отделении он предъявил весьма яркую интерпретацию Девятой симфонии Шуберта с отменно выстроенной формой (что в этом произведении с его «божественными длиннотами» ох как непросто) и настоящим драйвом. Последний, правда, приобретал у него подчас едва ли не вагнеровский характер, а Вена начинала подозрительно смахивать на Берлин…

Рим и метель

Концерт НФОР в «Зарядье» под управлением Дмитрия Синьковского был посвящен веку двадцатому – не в самых, правда, авангардных его изводах. Здесь встретились импрессионизм и постромантизм в итальянских версиях. За первый отвечал Отторино Респиги, чья «римская трилогия» была представлена в полном объеме (хотя последняя из симфонических поэм, «Римские празднества», носит уже совсем иной характер), за второй – Нино Рота с его Концертом для фортепиано с оркестром.

Первые две поэмы «римской трилогии» – «Фонтаны Рима» и «Пинии Рима» – исполняются довольно часто, но вот так, буквально физически ощутимо передать в звуках дыхание «вечного города», его неповторимую атмосферу со всеми ее ароматами и красками, а заодно и итальянский гедонизм как таковой мало кому удается.

Синьковский упивался всеми этими красотами, сполна передавая свои эмоции оркестру и залу. За пульт НФОР он встал впервые, и у них, похоже, все сложилось. По окончании маэстро в эйфории обошел всех музыкантов, обнимаясь с каждым.

Концерт Нино Роты прежде слышать не доводилось. Не уверен, что его вообще у нас когда-нибудь играли, хотя он того, несомненно, заслуживает. Это интереснейшее сочинение создано композитором за год до смерти (приближение которой он, судя по данному опусу, чувствовал, хоть и был еще далеко не стар), и в нем отчетливо прослушиваются отголоски Малера, да не чего-нибудь, а прощальных Девятой симфонии и «Песни о земле». Андрей Коробейников с Синьковским и оркестром передали все это наилучшим образом.

Коробейников исполнил концерт с какой-то щемящей пронзительностью и вместе с тем – лирической проникновенностью, в финале, однако, отдав дань и более просветленным эмоциям. А потом преподнес сюрприз, сыграв на бис… знаменитый свиридовский вальс из музыки к «Метели» (похоже, в собственном переложении). Знакомая буквально каждому музыка под его руками приобрела едва ли не большую силу и масштаб, нежели в оркестровой версии. Пианист словно бы вышел за пределы конкретного произведения на конкретный сюжет, изъяв его из привычного контекста и вчитав в него еще и остроту драматизма хачатуряновского вальса из «Маскарада», а в какой-то мере даже и «Вальса» Равеля. И это было не просто очень впечатляюще, но и убедительно.