От Рождества до Рождества

Вечером католического Рождества в КЗЧ звучала Торжественная месса – одно из вершинных творений Бетховена и самое, пожалуй, сложное из всего, что он написал, – для публики, пожалуй, в неменьшей степени, чем для исполнителей. Услышать Missa Solemnis живьем, да еще и не испытав разочарования, удается крайне редко. И это был как раз такой случай: Филипп Чижевский во главе ГАКОР и вокального ансамбля Questa Musica сделал максимум возможного, чтобы бетховенский opus magnum произвел должное впечатление.

Труднее всего пришлось солистам (даже в финале Девятой симфонии вокальные партии легче). За исключением Игоря Подоплелова, уже порядком поднаторевшего в исполнении произведений такого рода, у остальных – Анжелики Минасовой, Юлии Вакулы, Ярослава Абаимова – подобного опыта было очень мало, но постепенно все они освоились в этом материале и пели все лучше и лучше. Отдельно следует отметить скрипичные соло Ильи Мовчана.

***

Концерт в «Зарядье» несколькими днями позже назывался «Рождественский Бах» и включал в себя две кантаты (Gloria in excelsis Deo, BWV 191, Süßer Trost, mein Jesus kömmt, BWV 151) и Магнификат (BWV 243a). Исполняли их фестивальный барочный оркестр «Зарядье» и вокальный ансамбль Intrada – все под управлением Екатерины Антоненко. Поначалу складывалось ощущение, что музыканты, собранные из разных коллективов, не успели как следует сыграться друг с другом да и с хором. Екатерине Антоненко, чей дирижерский опыт (в отличие от хормейстерского) пока не столь велик и до сих пор ограничивался в основном работой с ГАКОР, приходилось затрачивать немало дополнительных усилий, чтобы привести всех к общему знаменателю, и потому, вероятно, первой из кантат немного не хватило того окрыляющего вдохновения, что почти всегда сопутствует Антоненко и ее вокальному ансамблю. Во второй кантате Intrada не участвовала, и центральным звеном стали солисты – чудесная Наталья Смирнова, покорившая уже в первой кантате, и признанная барочная звезда Яна Дьякова. Мужские партии превосходно исполнили Михаил Нор и Илья Татаков. Но настоящей кульминацией программы стал Магнификат. Intrada продемонстрировала в нем лучшие свои качества, да и оркестр стал более собранным. На высоте были и все солисты (к вышепоименованной четверке присоединился также контратенор Иван Петров).

***

Концерт, состоявшийся в КЗЧ в день Рождества православного, объединяло с предыдущим не только слово «Рождественский» в названии, но и личность Екатерины Антоненко. Только на сей раз на сцене (и на портиках) находился Хор имени Свешникова. В каком-то смысле этот концерт можно было бы назвать отчетным: вот каких результатов удалось достичь Антоненко с коллективом, который она возглавила чуть менее полутора лет назад. А результаты очень даже впечатляющие. Конечно, хор этот и прежде не был в аутсайдерах, имел солидную репутацию, тем не менее качественный скачок заметен невооруженным глазом.

Антоненко выстроила программу нетривиальным образом, «сталкивая» подчас между собой сочинения разных авторов на один и тот же канонический текст. К примеру, молитва «Богородице Дево, радуйся» предстала в версиях Калинникова, Рахманинова, Свиридова и Шнитке. Рахманинов также был представлен фрагментами «Литургии Святого Иоанна Златоуста», а чуть раньше прозвучал фрагмент одноименного сочинения Чайковского. Ave Maria сперва прозвучала в виде григорианского хорала, а затем – одноименного опуса Брукнера.

В обширном своде отечественной музыки нашлось место также для Бортнянского, Лядова, Голованова и Стравинского. Вошли в программу и несколько произведений композиторов католического (Брукнер, Пуленк) и протестантского (Бриттен) канонов. Но завершил вечер опять-таки Свиридов.

Вдохновенные пассы Екатерины Антоненко оказывали магнетическое воздействие на свешниковцев, чье пение было не только музыкально совершенным, но еще и очень духоподъемным.

Персидские песни и Афинские развалины

Финальный концерт фестиваля «Опера априори» под титлом «Персидские песни» изначально планировался как предпоследний, но из-за болезни тенора Бехзода Давронова был перенесен с конца ноября на вторую декаду декабря. Давронов, впрочем, в стенах Соборной палаты так и не появился, а его программу поделили между собой баритон Николай Землянских и тенор Иван Бабкин, буквально в считанные дни подготовившие новый для себя и большей частью вообще мало кому известный материал. Остальные участники – Альбина Латипова и Юрий Фаворин – остались прежними. И именно Фаворина я бы назвал главным героем вечера. Он великолепно сыграл свою сольную часть – опусы Бетховена, Балакирева, Рубинштейна и Ляпунова, – но и в вокальных номерах «голос» пианиста оказывался подчас едва ли не более весомым и значимым, притом что и в недостаточной чуткости к партнерам его не упрекнешь.

Сочетание имен композиторов могло бы показаться странным, если не знать, что вместе их свела ориентальная тематика концерта и нынешнего фестиваля в целом. Соответственно, Бетховен был представлен «Турецким маршем» и Хором дервишей из музыки к «Афинским развалинам» (переложения для фортепиано Антона Рубинштейна и Сен-Санса), Балакирев – фантазией «Исламей», Ляпунов – «Лезгинкой» из «12 трансцендентных этюдов». Что касается Рубинштейна, то его творчество составило более половины программы: помимо вокального цикла «Персидские песни», звучали также фрагменты из оперы «Фераморс», среди которых особенно впечатлил «Танец с лампадами невест Кашмира» (в переложении Отто Зингера).

«Персидские песни» в ансамбле с Фавориным превосходно исполнил Николай Землянских (выпускник Молодежной программы Большого театра, не так давно покоривший малеровскими «Песнями об умерших детях» в КЗЧ). Из этого несправедливо забытого вокального цикла по-настоящему известен лишь один номер – «Клубится волною» – благодаря гениальной записи Шаляпина. Первоначально было заявлено, что он прозвучит в русском переводе П. И. Чайковского, но Землянских предпочел язык оригинала, каковым в данном случае является немецкий. И, невзирая на выучку материала в блиц-режиме, его пение было сколь красивым, столь и выразительным.

Сложнее обстояло дело с Иваном Бабкиным – солистом свешниковского и некоторых других хоровых коллективов. У него неплохой голос, но не хватает настоящей вокальной школы, что особенно ощущалось в верхнем регистре. Зато в плане музыкальном его исполнение фрагментов из «Фераморса» Рубинштейна и «Искателей жемчуга» Бизе было весьма качественным.

Изумительно хороша была Альбина Латипова. В отличие от некоторых других фестивальных концертов, на этот раз она пела только то, что прекрасно ложится ей на голос: фрагменты из уже упомянутых опер, а также песни Эльмира Низамова и Комитаса.

Хоррор, еще хоррор

Из раритетов состояла и программа НФОР в «Зарядье», посвященная малоизвестным у нас симфоническим поэмам Дворжака. Из четырех, прозвучавших в этот вечер, мне лично вживую довелось слышать лишь две. Все они написаны по мотивам баллад Карела Яромира Эрбена и вполне могли бы называться музыкальными хоррорами, если бы музыка буквально следовала за сюжетами. Но в музыке, при всех ее драматических моментах, так уж впрямую описанные убийства и расчленения не изображаются. Оркестр под управлением Арифа Дадашева исполнил четыре опуса качественно и с увлечением.

Единственный минус концерта к музыке и исполнению прямого отношения не имел. Дело в том, что креативщики в «Зарядье» решили привлечь публику с помощью «песочной анимации», иллюстрирующей сюжеты. Лилия Чистина – признанная мастерица этого жанра, вот только создаваемые ею по ходу картинки если и сочетались с музыкой, то лишь на поверхностном уровне, по большей же части от нее отвлекая.

Пару вечеров спустя, слушая музыку, также связанную со сказочным сюжетом, только не столь мрачным, подумалось: как же хорошо, что здесь обошлись без навязчивого видеоряда.

Ночной Теодор

Теодору Курентзису не привыкать дирижировать по ночам – подобное он не раз демонстрировал не только на Дягилевском фестивале в Перми, но и в Москве. Вот и концертное исполнение балета Прокофьева «Золушка» оркестром musicAeterna в КЗЧ началось после одиннадцати вечера, а завершилось около двух ночи. Первоначально «Золушку» должны были играть лишь на следующий вечер в БЗК, но, ввиду повышенного спроса, добавили еще один концерт.

A propos: кто еще в столь неурочное время и по «таким ценам» смог бы собрать аншлаг?..

«Золушку» под управлением Курентзиса доводилось ранее слышать в театральном антураже (спектакли Новосибирска и Перми приезжали в Москву на «Золотую маску»), и тогда не покидало ощущение, что музыка звучит несколько отстраненно. Особенно сильно это ощущалось в спектакле новосибирцев – Курентзис в те времена увлекался идеей играть классиков двадцатого столетия на жильных струнах и без вибрато, подобно музыке старинной. Нынешние впечатления были совершенно иными. Хватало тут и пронзительной прокофьевской лирики, и зашкаливающего драйва. А качество, какого добивался Курентзис от оркестра, даже по их меркам казалось чем-то запредельным.

Четверо из одного гнезда

Так уж совпало, что музыка из «Золушки» звучала в Москве и накануне – только уже в виде фортепианной сюиты и в галерее «Нико». Ее сыграла Елизавета Украинская на заключительном концерте цикла «Школа Сандлера», в котором участвовали также Петр Лаул, Павел Райкерус и Илья Папоян.

Украинскую я слушал в первый раз, и в целом она произвела хорошее впечатление. В сюите из «Золушки» пианистке прекрасно удавались пьесы характеристические и юмористические, а вот лирика оказалась столь сдержанной, что граничила с холодностью. В Адажио из «Спящей красавицы» Чайковского в переложении Плетнева ей также менее всего удались лирико-экстатические кульминации. В какой-то момент даже возникла ассоциация с той самой «спящей красавицей», которую должен «разбудить» какой-нибудь принц…

Петр Лаул играл ту же «Юмореску» Шумана, что и парой месяцев ранее в Камерном зале филармонии. То ли в этот раз он подустал (два предшествующих вечера они с Райкерусом исполняли в КЗФ большую дуэтную программу), то ли по какой-то другой причине, но впечатление оказалось неоднозначным. Некоторые пьесы цикла были весьма хороши, а в других пианиста внезапно начинало заносить, и чрезмерные динамические перепады вкупе с галопирующими темпами приобретали почти гротескный характер.

Павел Райкерус прекрасно сыграл «Гондольеру» из «Годов странствий» Листа и в целом удачно – его же сверхвиртуозные «Воспоминания об опере “Дон Жуан” Моцарта». Ряд моментов здесь тоже могли бы показаться избыточными по динамике, с брутальным туше, если не знать, что все это изначально заложено композитором, написавшим сей опус еще в тот период, когда он был концертирующим пианистом, сводившим с ума публику прежде всего неистовой виртуозностью.

Последним в этот вечер выступил Илья Папоян, сыгравший Шесть музыкальных моментов Рахманинова ярко и подчас с некой заявкой на глубину. Вот только быстрые разделы пианист слишком уж загонял, и они порой балансировали на грани превращения в сумбурное нагромождение нот...

Бах +

В предновогоднюю неделю прошли также клавирабенды двух наших выдающихся пианистов среднего поколения – Павла Нерсесьяна и Якова Кацнельсона. Объединяющим началом двух очень разных программ стало имя Баха. И если в первой фигурировало лишь одно его сочинение, то вторую можно назвать монографической.

***

Нерсесьян играет Баха не столь регулярно, как Кацнельсон, и его баховский репертуар гораздо скромнее. Однако в нем присутствуют, к примеру, «Гольдберг-вариации», в концертных программах наших пианистов в настоящее время встречающиеся крайне редко. В нынешнюю программу, которую он сыграл сначала в МЗК, а на следующий день в музее «Новый Иерусалим» (где я ее и услышал), вошла Английская сюита ре минор, захватившая с первых же звуков. Местами казалось, что перед нами несколько романтизированный Бах, но это нисколько не вредило восприятию, скорее делало его более острым.

Глубина интерпретации вместе с безупречным мастерством отличали также и исполнение Вариаций ре мажор Брамса и Пятнадцатой сонаты Шуберта. Менее однозначными оказались ощущения, связанные с «Вальсом» Равеля. С внутренней драматургией произведения, как и с технической стороной, все было в наилучшем виде. Если чего немного недоставало, так это богатства красок. Все-таки Равель есть Равель. Нерсесьяна же можно назвать продолжателем рихтеровской тенденции быть «по ту сторону рояля». Его игре присущ некоторый звуковой аскетизм: пианиста, кажется, не слишком заботит звук как таковой, важна только музыка, а все остальное – лишь средства проникнуть в ее глубины. Вопросы возникают тогда и там, где красота, даже роскошь звука является неотъемлемым свойством самой музыки – как у того же Равеля.

В целом, однако, впечатление от концерта было очень сильным. А на бис пианист с изяществом и юмором сыграл знаменитый вальс-шутку «Музыкальная табакерка» Лядова, завершив таким образом программу, составленную из произведений очень серьезных, с выходом в трансцендентное и трагическое, на светлой, мажорной ноте.

***

У Якова Кацнельсона я уже слышал двумя годами ранее баховскую программу в МЗК, включавшую все Французские сюиты. Нынешнюю, в Соборной палате, пианист составил исключительно из переложений и транскрипций. И хотя она была задумана как единое целое, без перерывов и с минимальными паузами, некоторая стилистическая пестрота все же порой ощущалась. И как раз по причине различных и не всегда вполне убедительных транскрипций. Среди них встречались хоралы и арии, но были и произведения более крупных форм. Из наиболее сильных впечатлений – Органная прелюдия и фуга ля минор BWV 543, Сюита для лютни до минор BWV 997, знаменитая Чакона из Партиты для скрипки BWV 1004.

Все бы прекрасно, если бы не одно «но», немного подпортившее общую картину. Уже доводилось писать не самые лучшие слова про здешний рояль – Shigeru Kawai (не путать с концертным Kawai), в принципе не рассчитанный на такое большое пространство. А у этого конкретного образца имеются еще и свои особенности: низкие и значительная часть средних частот звучат глухо или чересчур гулко. Неделей ранее Юрию Фаворину почти удалось закамуфлировать недостатки инструмента, но в музыке Баха прикрыть их оказалось гораздо труднее, и они то и дело о себе напоминали.

Шостакович, Григ и «Хава нагила»

Примерно в те же дни в КЗЧ довелось слышать еще одного пианиста, в официальной табели о рангах занимающего куда более высокие позиции. Мастерство Николая Луганского неоспоримо, но едва ли возможно до бесконечности восхищаться одним лишь мастерством, пусть даже самой высокой пробы. В последние годы выступления знаменитого пианиста превращаются нередко в тиражирование отработанных и застывших формул, в которых уже непросто ощутить живое дыхание музыки.

В этот вечер Луганский со светлановским ГАСО под управлением Александра Лазарева исполнил Концерт для фортепиано с оркестром Грига. Сыграно им все было вполне качественно, но эмоционально нейтрально, без душевных затрат, словно это написал не 25-летний романтик. Зато ярких эмоций, половодья чувств было более чем достаточно в игре оркестра.

Во втором отделении звучала Одиннадцатая симфония Шостаковича. Полутора годами ранее Лазарев уже давал ее в том же зале с РНМСО. Нынешняя трактовка не то чтобы уж очень существенно от той отличалась. Тогда, правда, более разнообразной была нюансировка, больше было «звенящей тишины». Но с РНМСО маэстро и репетировал явно больше времени: для молодых оркестрантов этот материал был в новинку, да и педагогическую составляющую не стоит сбрасывать со счетов. Зато у светлановцев четче и увереннее прозвучали кульминации.

Экстравагантный Лазарев на бис еще и преподнес залу сюрприз в виде Фантазии на «Хава нагилу» Николая Корндорфа, сыгранной под восторженный рев зала. Это сочинение, кстати, с Шостаковичем в принципе сочетается гораздо лучше, нежели Григ, хотя, наверное, все же не с Одиннадцатой симфонией…

Играющие дирижеры

Последним концертом, на котором я побывал в прошедшем году, стало дуэтное выступление двух дирижеров – Федора Безносикова и Олега Худякова в Камерном зале филармонии. Впрочем, Безносиков по первой специальности скрипач, а Худяков – пианист; в этих качествах они здесь и предстали.

В первом отделении прозвучали Соната № 8 для скрипки и фортепиано Бетховена и Соната № 1 для скрипки и фортепиано Брамса (обе соль-мажорные). Бетховенская соната едва ли не разочаровала: то ли музыканты занимались ею уж совсем мало, то ли просто еще не разыгрались. Иная картина возникла в сонате Брамса, где Безносиков сразу же «нырнул в глубину», а Худяков ему всячески в этом способствовал. Но, пожалуй, еще более сильное впечатление Безносиков произвел во втором отделении, сыграв сонату для скрипки и фортепиано ми-бемоль мажор Р. Штрауса так, как не уверен, что ее сыграют иные из первейших звезд смычка. Дело, вероятно, еще в том, что и как скрипач он сегодня мыслит иными категориями, нежели чистый инструменталист, сообщая камерным сочинениям почти симфонический масштаб. Иными словами, дирижерский опыт помог достичь новых высот и в качестве солиста. Было бы очень интересно послушать его как-нибудь сразу в обеих ипостасях. Худяков проявил себя прекрасным ансамблистом, безоговорочно отдавая пальму первенства партнеру. В Брамсе и особенно в Штраусе их дуэт был практически идеальным. И на бис они сыграли по одной пьесе тех же Брамса и Штрауса, для такого состава, правда, изначально не предназначавшиеся (транскрипции принадлежат Яше Хейфецу).

Для обоих прошедший год был знаковым. Безносиков вступил в должность музыкального руководителя «Новой оперы» и дебютировал в этом качестве не чем-нибудь, а вагнеровским «Тристаном», продемонстрировав также и ряд впечатляющих достижений на концертном подиуме. В свою очередь Худяков, завоевавший первую премию среди дирижеров на Конкурсе им. Рахманинова, стал одним из открытий года.

Сегодня их знают и воспринимают, прежде всего, как дирижеров. Но хорошо бы им и в дальнейшем не оставлять совсем своих прежних специальностей и продолжить практику таких вот совместных вечеров. Можно было бы, вероятно, сделать даже целый концертный цикл под названием «Играющие дирижеры».