Вагнер от Теодора и Михаэля

С именем Рихарда Вагнера связаны сразу два без преувеличения выдающихся концерта, прошедших непосредственно друг за другом, но в разных залах.

В БЗК Теодор Курентзис и его musicAeterna исполнили «Кольцо без слов» – сюиту Лорина Маазеля, скомпонованную в основном из оркестровых фрагментов «Кольца нибелунга». Сама по себе эта сюита оставляет немало вопросов относительно того, что в нее вошло, а что не вошло. Кто-то уничижительно именует ее «дайджестом», а кто-то, напротив, радуется счастливой возможности за час с небольшим охватить почти все лучшее из музыки «Кольца», да еще и в таком исполнении. Потому что столь тонкой выделки не услышишь у наших главных вагнерианцев – мариинцев. При этом и драйва здесь было едва ли не больше, нежели у них, да притом – без всякой тевтонской брутальности. Качество, явленное Курентзисом с musicAeterna, не уступало, пожалуй, даже тому, что можно услышать на записи сюиты, сделанной самим Маазелем с Берлинской филармонией…

***

Еще одним вагнеровским событием стало концертное исполнение «Лоэнгрина» в КЗЧ. Идея принадлежала Дмитрию Корчаку (как раз незадолго дебютировавшему в титульной партии на сцене Римской оперы). К проекту привлекли первоклассные силы: Российским национальным оркестром дирижировал Михаэль Гюттлер, в ведущих партиях наряду с Корчаком выступали Надежда Павлова, Юлия Маточкина и Евгений Никитин. В исполнении также участвовали «Мастера хорового пения» Льва Конторовича, к которым примкнул хор Госкапеллы Валерия Полянского.

Главным героем стал все же маэстро Гюттлер (еще в начале 2000-х во время стажировки в Мариинском театре показавший себя на этой ниве достойным конкурентом самого Гергиева, а несколько лет назад успешно заменивший его в том же «Лоэнгрине» в Венской опере), под чьим управлением РНО, прежде лишь изредка игравший отдельные симфонические фрагменты из вагнеровских опер, продемонстрировал почти образцовое качество. При этом от дирижера буквально с первых звуков вступления исходили импульсы высокого напряжения, не позволявшие расслабиться ни исполнителям, ни слушателям. Не жертвуя оркестровыми красками, Гюттлер вместе с тем и солистов старался не заглушать, хотя полностью избежать этого у Вагнера едва ли возможно в принципе.

Дмитрий Корчак, по чьей инициативе концерт посвятили 125-летию со дня рождения И.С. Козловского, в предваряющих интервью говорил о лирической традиции исполнения титульной партии в России, о том, что вместе с дирижером стремился приблизить характер ее звучания к бельканто. Последнее, правда, удалось лишь отчасти. Перед нами были словно два Корчака: один – тонкий лирик, исполняющий соответствующие места партии в манере, действительно напоминающей об итальянском романтическом бельканто, и другой, уже достаточно крепкий тенор, не чуждающийся и силовой звукоподачи. Впрочем, после исполнения Корчаком таких партий, как Арнольд в «Вильгельме Телле» Россини или Роберт-дьявол в одноименной опере Мейербера, эти метаморфозы уже не удивляли. В целом партия ему удалась, и даже очень.

Сложнее с Надеждой Павловой, для которой выступление в партии Эльзы было не лишенным риска экспериментом с весьма неоднозначным результатом. Да, Павлова в очередной раз доказала, что может если и не все, то почти все, но лучше бы ей дальше в этом направлении не продвигаться: ущерб для голоса может оказаться слишком ощутимым. Эльзу она пела уже на пределе своих возможностей. Зато Павлова в очередной раз показала себя потрясающей актрисой: даже в эпизодах без пения ей каким-то удивительным образом удавалось дать нам почувствовать, что происходит в душе героини…  

Евгений Никитин исполнял партию Тельрамунда на многих европейских сценах и, при всех издержках жесткой, нередко форсированной манеры пения, в целом был здесь на месте. Маточкина прекрасно справилась с сопрановой тесситурой партии Ортруды, но при этом ее сочное меццо тоже зачастую звучало по-сопрановому. Достойно спел партию Генриха Птицелова Евгений Ставинский. А вот для его младшего коллеги по «Новой опере» Константина Федотова партия Глашатая оказалась чересчур высокой…

В целом, однако, это – тот редкий случай, когда откровенно слабых звеньев практически не имелось. Вопросы если и возникали, то исключительно организационного порядка: почему бы филармонии было не поступить подобно многим оперным театрам, начинающим представления вагнеровских опер не в 19.00, а на час-другой раньше (благо, дело было в субботу)? А так закончили уже где-то ближе к полуночи…

…и другие оперные сюжеты

Опер в концертном или полуконцертном формате в этот период было как никогда много. Первой стал гайдновский «Аптекарь» в ММДМ в великолепном исполнении Musica Viva с Александром Рудиным и отличными солистами (о нем уже написал отдельный текст коллега, с которым у нас по этому поводу нет особых расхождений в оценках). Другой заметный оперный проект, инициированный и подготовленный уже Иваном Рудиным, представили в «Зарядье». Это была «Пиковая дама» в семистейдж-версии, балансировавшей на грани почти что полноценного спектакля – с элементами костюмов и декораций, с переменами и мизансценами (режиссер Алексей Смирнов).

Главный интерес вызывало участие Елены Стихиной в партии Лизы. И она, как всегда, была хороша, хотя чрезмерно высокая тесситура сцены у Канавки давалась ей не без усилий. Исполнительский каст и в целом оказался достаточно сильным. Это, конечно, в первую очередь Иван Гынгазов (Герман) и Агунда Кулаева (Графиня), но достойно выступили также Константин Шушаков (Елецкий), Ариунбаатар Ганбаатар (Томский), Полина Шароварова (Полина/Миловзор; во второй вечер эту партию пела Екатерина Лукаш), Полина Пелецкая (Прилепа). Все бы хорошо, только вот в корректно-пристойной по большей части игре МГСО под управлением Ивана Рудина едва угадывался трагедийный масштаб партитуры Чайковского…

***

Опера как таковая напомнила о себе еще и двумя микросюжетами в клавирабенде молодого итальянского пианиста Джованни Бертолацци, прошедшем в Соборной палате. Первым – Концертной парафразой на оперу Верди «Эрнани» Листа – он и открыл свою программу. Второй появился уже в бисовой части: «Маленький вальс» Пуччини, спустя два года после написания превратившийся в знаменитый вальс Мюзетты из «Богемы»…

Впечатления от концерта остались довольно пестрые – где-то позитивные, а где-то и не очень. Листовскую Сонату си минор пианист играл чересчур взвинченно, демонстрируя бурный темперамент и в ускоренном темпе проскакивая те места, где предполагаются какие-либо рефлексии, не говоря уже о философской углубленности. Получилось вроде бы и эффектно, но ни о чем. В «Пляске смерти» также доминировала виртуозная сторона. Рефлексии у пианиста вдруг неожиданно возникли лишь при исполнении Второй сонаты Рахманинова, причем даже в первой части, которую многие играют сплошь на повышенных тонах. Хорошее впечатление произвел рахманиновский же Этюд-картина № 8 op.33, ставший последним из бисов. Ярко, хотя и немного сумбурно, был сыгран «Танец огня» из «Колдовской любви» Де Фальи.

Бертолацци, несомненно, пианист одаренный, техничный, с хорошим звуком. Вот только серьезной и самобытной музыкантской индивидуальности пока что не просматривается. Между тем, он уже не юн: 27 лет – тот возраст, когда основные свойства, как правило, определились. Вопрос, суждено ли ему стать чем-то большим, нежели поверхностным виртуозом, остается открытым.

***

Настоящими событиями стали клавирабенды Александра Кашпурина и Варвары Мягковой, объединенные именем Баха.

Путь к Баху

Выступление Александра Кашпурина в галерее «Нико» ожидалось с огромным интересом. Причин тому несколько. Во-первых, возможность услышать первый том «ХТК» целиком выпадает, мягко говоря, не каждый год, а во-вторых, само имя пианиста обещало нечто необычное. Тем более что он уже дважды эту программу заявлял и отменял, пока, наконец, не почувствовал себя внутренне готовым.

Сюрпризы обнаружились уже на стадии изучения программки: пианист выстроил цикл в ином порядке, нежели у Баха, предпослав каждой из двадцати четырех прелюдий и фуг названия, последовательно отражающие евангельскую историю, то есть, иначе говоря, превратил эту музыку в программную. Получились как бы еще одни пассионы, только без слов. Программное содержание не ограничивалось лишь названиями, в большинстве случаев явственно ощущаясь в интерпретации собственно музыки, приобретавшей то остродраматический или даже трагический, а то, напротив, просветленный или экстатический характер. Любопытно, что иногда тот или иной «сюжет» излагался в прелюдии, а фуга являла как бы рефлексию на него, или, наоборот, прелюдия лишь подводила к главному событию, разворачивающемуся в фуге.

После этого концерта трудно уже будет воспринимать «ХТК» как «просто музыку» – пусть и сверхгениальную. А некоторые из прелюдий и фуг вне этой программы уже себе и не представить.

***

Естественной рифмой к этому вечеру стал концерт Варвары Мягковой в «Филармонии-2». Рифма напрашивается не только и не столько потому, что она, как и Кашпурин, личность экстраординарная, хотя и совершенно по-иному. Дело в том, что Мягкова тоже играла первый том «ХТК». Правда, пока только избранные прелюдии и фуги. В программу первого отделения вошли семь. И, как нередко случается у этой пианистки, что-то выглядело слишком эскизным, а что-то уже с первых звуков уносило куда-то в астрал. В отличие от Кашпурина, Мягкова не пыталась вчитывать в прелюдии и фуги никакое программное содержание. Для нее это был именно что полет в трансцендентные пространства. И слушатели совершали его вместе с ней. Трактовки некоторых как бы заочно спорили с кашпуринскими «приращенными смыслами», а какие-то, напротив, отлично в них укладывались…

Второе отделение отдано было ровеснику Баха Доменико Скарлатти. Мягкова сыграла двенадцать его сонат. К сонатам Скарлатти пианистка обращается постоянно, и трудно уследить, какие из них она уже исполняла, а какие еще нет. В любом случае в этом материале она чувствовала себя гораздо свободнее, что выражалось, в частности, и в том, что играла уже не по нотам (в первом отделении рядом даже сидел «переворачивальщик»), хотя периодически и заглядывала в них перед началом той или иной сонаты. И откровений у нее здесь было, пожалуй, больше, чем в первом отделении. Но закончила Мягкова опять же Бахом, сыграв на бис последнюю прелюдию из первого тома «ХТК» (без фуги) и вновь приоткрыв для слушателей «портал в неведомое».

Этот вечер можно смело считать необъявленной презентацией предстоящего уже в конце января в «Зарядье» исполнения ею первого тома «ХТК» целиком.

***

Примерно в те же дни Баха в «Зарядье» сыграл Константин Лифшиц – правда, только на бис. Вообще-то это была монографическая программа ГАСО РТ под управлением Александра Сладковского, посвященная 150-летию со дня рождения Мориса Равеля, и выдающегося пианиста, не выступавшего в России уже около трех лет, пригласили сыграть с ними Второй, «леворучный» концерт, что он и сделал феноменально. А на бис, дабы закрепить эффект, сыграл еще и Чакону ре минор Баха в переложении Брамса, сделанном также для одной лишь левой руки. И сумел донести всю мощь и глубину этой музыки – в прямом смысле слова – одной левой.

***

Сладковский выступал в Москве дважды на протяжении недели – со своим казанским коллективом в «Зарядье» и с РНМСО в КЗЧ. Казанцы во главе с маэстро отлично сыграли «Вальс» и «Болеро», но, пожалуй, лучше всего – сюиту из «Дафниса и Хлои», где были не только драйв и их фирменные динамические контрасты, но и истинно равелевская изысканность.

Одна программа, один оркестр, два дирижера

Программа РНМСО под управлением Сладковского включала сочинения Брамса и Бетховена. Сначала прозвучал Концерт для скрипки и виолончели с оркестром Брамса, в котором солировали Павел Милюков и Нарек Ахназарян. Во втором отделении исполнялась Третья симфония Бетховена в оркестровой версии Малера. И это было едва ли не лучшее, что я за последние годы слышал у Сладковского. Возможно, причина еще и в том, что если со своим оркестром маэстро порой может себе позволить определенную вальяжность, то работа с «молодежкой» требовала более высокой концентрации усилий и, учитывая еще и педагогический момент, большей интенсивности репетиций. Так или иначе, результат превзошел все ожидания, а интерпретация маэстро была одновременно захватывающей и абсолютно выверенной, убедительной от и до.

Для музыкантов РНМСО Третья симфония не в новинку: два года назад они великолепно сыграли ее с Дмитрием Юровским. Но то была авторская версия, теперь же, в малеровской, многое приходилось осваивать заново (не только по части штрихов и темпов, но даже и по инструментальной раскладке).

Между тем концерт этот стал еще и первой частью эксперимента, подобного которому я даже и не припомню. С разницей в несколько дней оркестр сыграл ту же программу и с теми же солистами в «Филармонии-2», но за пультом стоял уже Федор Безносиков. Молодой маэстро нисколько не уступал в этом негласном состязании маститому старшему коллеге. Пожалуй, у него было больше спонтанности. Что касается трактовки, то по этой части у них вроде бы и не наблюдалось особо принципиальных расхождений, хотя у Безносикова встречались какие-то детали, каких я не замечал у Сладковского, как, впрочем, и наоборот. А еще у Безносикова хронометраж оказался на несколько минут короче – в основном за счет более подвижных темпов во второй части. Все же общего было гораздо больше, что можно объяснить двумя причинами. Первая – это то, что оба дирижера работали именно с малеровской редакцией. Когда речь идет об оригинальной версии, выбор вариантов велик: можно пойти по пути историческому, можно, напротив, ориентироваться на большой стиль в диапазоне от Фуртвенглера до Караяна, можно, наконец, попытаться найти некий компромисс между полюсами. А у Малера все детально расписано, все штрихи и нюансы, вся динамика, так что особенного пространства для маневра практически не остается. Другая причина в том, как строился процесс. Сначала с РНМСО репетировал Безносиков. Затем эстафету принял Сладковский, а после его концерта снова репетировал Безносиков. И хотя исполнение со Сладковским он, по собственному признанию, не слушал даже и по трансляции, дабы сохранить незамутненным собственное восприятие этой музыки, при таком раскладе в оркестровом звучании неизбежно происходила определенная диффузия. И оркестр, кстати, в обоих случаях играл на уровне, какой нечасто услышишь даже у самых признанных «тяжеловесов» (впрочем, это с ним случается не столь уж редко).

Что касается Концерта Брамса, то, по моим ощущениям, в целом он ярче прозвучал именно во второй вечер – и у оркестра, и у солистов. При этом оба раза выразительнее, что называется, с душой играл Нарек Ахназарян, но в тот же второй вечер и в игре Павла Милюкова появилось больше живых интонаций, она стала эмоционально содержательнее. Другое дело, что преобладающей эмоцией у этого скрипача всегда или почти всегда становится нарциссическое самолюбование.

Между Штраусом и Малером

На следующий вечер в КЗЧ выступал другой скрипач, Равиль Ислямов, в игре которого как раз всегда находится место и искренним чувствам, и живым интонациям, и рефлексиям. Вместе с РНО под управлением Александра Рудина он исполнил Концерт для скрипки с оркестром Эриха Вольфганга Корнгольда. Появление имени этого композитора в одной программе с Малером и Рихардом Штраусом само по себе едва ли способно удивить (особенно с учетом того, что Малер в свое время высоко оценил дарование юного Корнгольда, а конкретно это сочинение посвящено Альме Малер-Верфель). Вот только, в отличие от старших коллег, Корнгольд оказался представленным поздним опусом, отстоящим от их сочинений аж на полвека. Ислямов сыграл его красиво, тонко, местами не без намека на глубину, насколько позволяла сама музыка.

На бис скрипач исполнил знаменитую рахманиновскую соль-минорную прелюдию op. 23 № 5 (вероятно, в своей собственной транскрипции), и это тоже было впечатляюще, но возник странный эффект: медленный раздел приобрел вдруг едва ли не откровенно цыганский характер. Положим, Рахманинову этот пласт отнюдь не был чужд (достаточно вспомнить оперу «Алеко» или «Каприччио на цыганские темы»), но уж в прелюдиях-то, и конкретно в этой, ничего такого до сих пор как-то не прослушивалось…

Открыл программу Рудин штраусовским «Дон Жуаном», продирижировав увлеченно, темпераментно, «с огоньком», но все же, пожалуй, несколько «крупнопомольно». Хотелось слышать здесь больше оттеночного разнообразия, хотя оркестр играл практически безукоризненно.

Во втором отделении прозвучала Первая симфония Малера. Два с половиной года назад именно с нее началась общая история Рудина с РНО, а позднее они играли ее также и на гастролях. По всему было заметно, что материал проработан досконально. Правда, иногда немного смущали отдельные моменты дирижерской трактовки: кое-где Рудин, как показалось, уж слишком «выпрямлял» малеровский текст в духе классического симфонизма. Более всего удался дирижеру финал.

P.S. По техническим причинам выход этого обзора чуть сдвинулся, но события последней предновогодней недели попасть в него все равно уже не успели. О них расскажу в следующий раз