В 1902-м на последнем, седьмом, представлении в Мариинском зал не был полон даже наполовину. В Большой театр «Сервилию» решили не отправлять (а и тогда существовала практика переноса спектаклей с одной сцену на другую). С тех пор опера ставилась два раза на подмостках не первого ряда, надолго там не задерживаясь. Четвертым обращением к ней стала работа, появившаяся в 2016 году в Камерном театре Бориса Покровского: так Геннадий Рождественский, питавший пристрастие к открытию нового и возрождению забытого, решил отметить свое 85-летие. Эту постановку, продержавшуюся в репертуаре пять лет, и решили реанимировать в Большом, сочтя, что без «Китежа», «Псковитянки», «Снегурочки» можно прожить, а без «Сервилии», которую сам автор не относил к удачам, — никак.

Памятка в помощь заблудившимся 

Предоставление спектаклю другой сцены, Новой, не могло не повлечь изменений в декоре и мизансценическом рисунке, тем более серьезных, что в Камерном театре зритель был почти участником событий (артисты — на расстоянии вытянутой руки, сцена — весь зал с верхней галереей), а теперь он устроился в креслах пассивным наблюдателем. И в этом была настоящая опасность. Действие оперы ни шатко ни валко, в бесконечных разговорах про политику и семейные планы разгоняется три акта, прежде чем в четвертом ошарашивает по-шекспировски могучей сценой в обители нечисти, а в пятом обдает смертной тоской вагнеровского толка. В законном желании удержать публику художник Виктор Герасименко напридумывал много всего эффектного, одновременно не намереваясь расставаться с приметами Древнего Рима и желая придать зрелищу современное звучание с помощью света и видео. Не сказать чтобы вышло стильно, но некоторые картины впечатляли: например, волшебной красоты термы и фон с перманентно клубящимися облаками, пропускающими сквозь свою толщу статуи гигантских, выше неба, богов (и заодно компенсирующими недостаток динамики в мизансценах). А придет время финала — вместо облаков откроются пески, по которым будет уходить в даль Тот, кто есть путь. Так, совсем уж доходчиво, нам разъяснят, про что писалась «Сервилия», хотя это как будто не загадка: в опере в наличии и финальный хор прозревших язычников «Верую!», и тайная христианка Неволея, в роковой момент спасшая героиню, и Старик, в котором можно угадать апостола Петра, в означенное время действия оперы — 67-й год — проповедывавшего в Риме. Но желание постановщиков провести зрителей по опере чуть не за ручку, понятно: в ее лабиринтах нетрудно потеряться. 

Действующих лиц первого, второго и третьего плана с заковыристыми именами и по большей части без лица и характера — два с лишним десятка. В разы масштабнее массовка, в которой поют-танцуют загадочные канефоры, ликторы, квесторы, менее загадочные консулы, трибуны, менады и просто народ. Разобраться с расстановкой сил в сюжете непросто, но драматургический узел автор все же обозначил. Отец героини правильно устраивает ее судьбу, решив отдать в жены своему другу столь же преклонных лет. Но благородный жених отступится в пользу приемного сына Валерия, углядев взаимное чувство молодых. Обоих отцов, участвующих в заговоре против ставленника Нерона, отправят под суд. Этим и прочими «отправлениями» заведует доносчик из бывших рабов Эгнатий. Что им движет? Любовь, скажет он сам, продираясь без разбору по головам к вожделенному телу героини-патрицианки. Шестая в несущей конструкции — гадалка Локуста, в дом которой Сервилия отправится, чтобы узнать судьбу арестованного отца и пропавшего возлюбленного. Самое интересное (в опере) и самое спорное (в постановке) произойдет здесь.

В строку и мимо 

Эгнатий наконец пойдет ва-банк. Он вступит в сговор с Локустой и явится к уже запуганной героине (гадалка окажется еще и мистификатором, способным вызывать «духи умерших»), чтобы поставить ультиматум: или выйдешь отсюда моей женой, или не выйдешь вовсе. Только режиссер Ольга Иванова не поверит, что молодая цветущая особа может умереть от этих испытаний, и добавит правдоподобия на свой вкус, припомнив, что реальная Локуста была известной отравительницей. Так нарисуется в сцене чаша с ядовитым питьем... За пару актов до этого режиссер по-настоящему помогла автору, не прочертившему героине никакой линии развития, а вдруг и сразу превратившему ее в христианку. Она вложит в руки Сервилии какую-то явно запретную книгу и укажет на тайную связь с загадочным Стариком, прозрачно намекнув: обращение в веру началось прежде первых звуков оперы. Но новая попытка дать опору шаткому сооружению Римского-Корсакова привела к сомнительному результату. Потому что осанна Христу и исповедь о прозрении в новый мир окажется не столько проявлением духовной воли, сколько плодом болезненной галлюцинации отравленной Сервилии. И какова теперь цена всенародному «Верую!», вознесшемуся к небесам в момент смерти героини? Впрочем, можно не утруждаться поисками ответа. Цена в любом случае — никакая по причине неубедительности музыкальной драматургии. Любопытнее другое: в чем тогда притягательность «Сервилии» для таких больших мастеров, как Рождественский и Гергиев? 

Один не просто взял да поставил ее в Камерном театре — он много лет вынашивал мечту сыграть эту музыку. Другой не только осуществил у себя в Мариинском шесть лет назад к юбилею Римского-Корсакова концертное исполнение оперы, но и открыл ей двери в Большой сегодня. Возможно, обоих, отличающихся азартностью, увлекала интересность задачи: реабилитировать опус, собрать в максимально цельное полотно среднестатистические романтические разливы, воспоминания об архаичных ладах, настойчивый диалог автора с Вагнером и его еще неостывшую увлеченность недавней «Царской невестой» (интонации которой слышались в «Сервилии» то здесь, то там). Рождественскому, как явствует из сделанной им записи, удалось наполнить оперу живой энергией, почти драйвом, сплавлявшим иные из «ингредиентов». Что вышло бы у Гергиева, объявленного музыкальным руководителем габтовской постановки, узнать не пришлось. За пульт встал дирижер-постановщик Антон Гришанин и — репутацию оперы как скучной не изменил. 

В этом свете любые музыкальные недочеты уже представлялись не драмой, а укусами комара. Временами упускал дирижер то, в чем обычно силен, — стройность звукового баланса (особенно в попытках впрячь в одну упряжку коня и трепетную лань — басовитые медные, представленные в партитуре в редкостном изобилии, и струнные). Не всегда идеально вокализировали солисты — а ничего другого от них автор не требовал, потому как на создание объемных и хоть сколько-нибудь оригинальных образов поскупился. Только для протагонистки сделал исключение. Ей позволил быть и нежной влюбленной, и аристократкой, несгибаемой в чести, и экстатической проповедницей, для нее написал арию «Цветы мои», единственный из всей оперы номер, прижившийся на концертной эстраде. И всеми этими подарками более чем рачительно распорядится Екатерина Морозова. Только один в поле не воин. Однако приставь к нему второго, к примеру, блистательного Андрея Потатурина в партии оперного злодея, — ситуация не изменится. И третий с четвертым — масштабный, чуть не добирающий низов «отец» Владислав Попов и несостоявшийся «жених» Тихон Горячев, слух услаждавший, но фактурно в ровесники другу никак не годившийся ввиду отчаянной молодости, — делу не помогут. И даже превратись маловыразительный Илья Селиванов в легендарного Ивана Ершова с его мечеподобным тенором, для которого писалась партия Валерия, и вернись Елена Манистина — Локуста в свои лучшие времена, все одно: сильнее вопроса «а сколько, интересно, продержится на подмостках опера в этот раз?» им не прозвучать. 

Автор фото – Дамир Юсупов