< №9 (113) Сентябрь 2013 >
Логотип

ДИРИЖЕР УХОДЯЩЕЙ ЭПОХИ

В ознаменование отмечающегося в ноябре 180-летия петербургского Михайловского театра 7 и 8 сентября на его сцене выступил оркестр Берлинской государственной оперы под управлением прославленного маэстро Даниэля Баренбойма

Эти два концерта стали настоящим подарком для отечественных меломанов, соскучившихся по уходящему ныне большому академическому романтическому стилю. Наш век с его невиданным ранее ростом информационных технологий и требованием всевозможных новинок повлиял и на классическое искусство, разделив музыкантов и коллективы, за редким исключением, на тех, кто продолжает жить «по старинке» (часто деградируя при этом), и тех, кто постоянно ищет новые концепции, используя всю свою интеллектуальную мощь. Сейчас уже мало просто исполнить симфонию – надо найти в ней что-то новое и постараться удивить этим публику. В этом плане Даниэль Баренбойм во главе Берлинской штатскапеллы выглядит неким «реликтом флоры», который продолжает расти и приносить плоды, несмотря на изменившийся культурный климат. Закрывая во время концерта глаза, дабы абстрагироваться от современных реалий, я ловил себя на мысли, что примерно такое же звучание я слышал в записях дирижеров-классиков 60-70 годов и что сейчас на дворе не XXI век с его гаджетами и коммуникациями, а начало второй половины XX века, когда люди ходили на концерты, как в храм. Для Баренбойма подобное отношение к музыке – не поза, а искренняя позиция. Неслучайно во время общения с петербургскими журналистами дирижер несколько раз упоминал имя главного петербургского музыкального жреца второй половины XX века – Евгения Мравинского, который некогда поразил молодого Даниэля своей «холодной экспрессией». Однако в отличие от Мравинского – он строил каждую исполняемую симфонию, подобно небесному архитектору, обозревая и обнажая всю красоту конструкции, – Баренбойм в своей интерпретации просто погружается в потоки музыки, элегантно следуя за ее течением, и придавая общему звучанию легкий ностальгический флер.

Первый концерт открылся торжественными звуками увертюры Вагнера к опере «Нюрнбергские мейстерзингеры». В звучании музыки было не помпезное величие, а безыскусная простота, очарование немецкого бюргерского быта, который с такой любовью представлен Вагнером в этой опере. Зато в исполненных вслед двух симфонических фрагментах, обрамляющих оперу «Тристан и Изольда», Вступлении и «Смерти Изольды», всех, кто привык к страстно-импульсивной трактовке этой музыки Валерием Гергиевым, Даниэль Баренбойм поразил философской отстраненностью: подчеркнуто сдержанный темп, теплые бархатные струнные, сглаживание динамических контрастов. Дирижер словно наблюдал над вечной любовной драмой с позиции умудренного жизнью человека, познавшего цену страстям и понявшим тщету мира.

Во втором отделении концерта публику ждал монументальный опус Рихарда Штрауса – симфоническая поэма «Жизнь героя». Удержать слушательское внимание в этом сорокаминутном произведении, которое композитор посвятил самому себе, Баренбойму помог огромный опыт работы в театре (сегодня он – руководитель «Ла Скала» и Берлинской государственной оперы). Темы-характеры (сам герой, его супруга, злобные критики) оживали под дирижерским взмахом, звучание оркестра – плотное, массивное – в целом соответствовало эстетике Рихарда Штрауса; на фоне сверкающих оркестровых красок особенно выделялось скрипичное соло, блистательно сыгранное первым скрипачом оркестра Вольфрамом Брандлем. После продолжительных аплодисментов на бис прозвучал пронзительно прекрасный «Valse triste» (известный в русском переводе как «Грустный вальс») Сибелиуса и торжественный полонез из оперы «Евгений Онегин» Чайковского.

Во второй день своего выступления в Петербурге Баренбойм и его оркестр представили две симфонии: хрестоматийно известную «Неоконченную» Шуберта и весьма экзотичную для отечественных подмостков Вторую симфонию англичанина Эдуарда Элгара. В Шуберте, кстати, можно было увидеть разницу между подходом к концепции целого у Баренбойма и любимого им Мравинского. Для Мравинского этот довольно часто исполняемый им опус – вопрошание о тайнах бытия, о неведомом роке, рушащем человеческую жизнь. Баренбойм переводит «Неоконченную» в человеческое измерение, придавая симфонии черты романтической поэмы. Несмотря на довольно большой состав Берлинской штатскапеллы (по числу музыкантов в оркестре), симфония прозвучала интимно и камерно, пленяя своей глубокой задушевностью. Вторая симфония Элгара стала, пожалуй, самым сложным для восприятия произведением. Уловить общую концепцию симфонии, «растекающейся» позднеромантическими гармониями и с весьма рафинированными темами, было непросто. Кстати, Баренбойм дирижировал этой монументальной сорокапятиминутной вещью наизусть – впрочем, как и всей программой.

В отличие от заявленного в первый день в программе Рихарда Вагнера, чье двухсотлетие в этом году широко отмечалось, музыка другого громкого юбиляра, Джузеппе Верди, оказалась «запрятанной» в заключительных бисах. Его увертюра и вступление к третьему акту «Травиаты» были подобны сокровенным строкам из дневника человеческой жизни – надежды, желания, их закат и угасание. И дабы не оставлять публику в меланхолическом настроении, в самом финале Даниэль Баренбойм блистательно продирижировал увертюрой к «Сицилийской вечерне», где кипение страстей было передано со всей мощью, на которую способно подлинное искусство.

Ковалевский Георгий
27.09.2013


Оставить отзыв:

Комментарий::


Комментарии: