< №2 (162) Февраль 2018 >
Логотип
ГОСТИ

СТИХИЯ ИГРЫ ЛЕШЕКА МОЖДЖЕРА

Знаменитый польский пианист впервые выступил в Большом зале Петербургской филармонии в программе «Джаз на два рояля» – вместе с Андреем Кондаковым, Владимиром Волковым и Гарием Багдасарьяном. Прославившийся виртуозными импровизациями на темы Шопена Лешек ищет пути нового синтеза классики и джаза.

Прежде чем уйти с головой в импровизацию и стать звездой польского джаза, вы получили академическое образование классического пианиста. Почему решили заниматься джазом?

— Приблизительно в двадцать лет я понял, что для того, чтобы обрести собственный язык, собственный звук, нужно заняться джазовой музыкой. Я всегда испытывал такую потребность – быть самим собой, Лешеком Можджером, мне всегда хотелось иметь индивидуальное лицо в музыке. Как и в жизни – не быть похожим на кого-то, но найти себя – единственного и неповторимого. Все мы отличаемся друг от друга абсолютно, у каждого – свои параметры тела, разные родители, разная культура, каждый совершает свои открытия, каждый может и должен играть в жизни собственную роль. И я понял, что только джазовая музыка позволит мне найти «цвет личности».

Были внешние импульсы?

— Были пластинки Майлза Дэйвиса и Чика Кории, был и Кейт Джаррет, Эрролл Гарднер, Маркус Миллер, Оскар Питерсон, Энрико Пьеранунци, множество музыкантов, которые вдохновляли меня аутентичным звучанием, узнаваемым по паре звуков. То есть поначалу я учился на записях, но когда приступил к профессиональным занятиям, то «уроками» стали встречи с музыкантами на работе, в концертной деятельности, во время выступлений на сцене. Это уже был «полигон», на котором действовали мои соотечественники – Збигнев Томысловский, Томаш Станько, Збигнев Прайснер, Тымон Тыманьски, ансамбль «Любовь», Войцех Воглевски, Казимир Сташевски, Гжегож Чеховски, – и все они меня чему-то учили. Известно, что человек перенимает ремесло от более опытных артистов. А я был человеком работящим, пунктуальным, «недорогим», меня часто нанимали для совместных концертов, и я был в состоянии многому научиться.

Без классической базы вы бы смогли так виртуозно играть джаз?

— Академическая школа мне очень пригодилась, но в мире ведь и не существует другой фортепианной школы, кроме классической. Традиция игры на фортепиано очень солидная, существует технология обучения. Фортепиано вообще очень трудный инструмент, требующий особого комплексного знания, чтобы им грамотно пользоваться.

То есть прежде чем импровизировать, нужно получить прочную школу?

— Чтобы позже о ней забыть. Нужно иметь уважение к традиции, понимать, что музыка является длинной эстафетой, что мы изучаем двенадцатитоновую систему, которая рождалась на протяжении двух тысяч лет. Математики, мистики, акустики, музыканты принимали участие в создании и утверждении этой системы. И процесс ее возникновения тоже очень интересен. Квинтовый круг по факту является квинтовой спиралью и содержит в себе определенные тайны, не до конца понятые с точки зрения физики. Выстроенная из двенадцати тонов, как год – из двенадцати месяцев, эта звуковысотная система космична, вписана в космос. Мы все функционируем в ней, и она требует от нас ее хорошего знания, глубокого понимания, чтобы импровизировать, чтобы уверенно в ней ориентироваться.

Коль скоро вы ушли от академической традиции, то, наверное, решили, что у музыки джазовой больше особых возможностей, чем у классической музыки.

— Джаз – музыка эмоций, высокой температуры, а классическая музыка – высокоорганизованная с формальной точки зрения. Она сложная, уважающая ценность каждой ноты, чего в джазе иногда нет, потому что артисты подчас попросту беспечно выплескивают целые потоки звуков без трепета перед отдельной нотой, записывают диски десятками. Классическая музыка такого не позволяет: в ней каждый звук запланирован, зафиксирован нотной записью, имеет свое жесткое место. Но связь двух этих стихий – холод конструкции, с одной стороны, и высокая температура эмоциональной импровизации, с другой, – очень хорошо может воздействовать на сам джаз. От классической музыки можно позаимствовать уважение к каждой ноте, эстетику звучания – благородную, доработанную, где все имеет свое значение. А эмоциональность и стихийность, непредсказуемость того, что будет через минуту, – это то, чего не хватает классике, где страшно боятся ошибок, боятся быть хуже кого-то, обременяют себя чувством вины из-за совершения промахов. Но музыка как стихия не создана обществом для того, чтобы чего-то бояться и стыдиться. Она создана для радости, для игры. Моей личной мечтой является связать джаз с классикой, над чем я сейчас и работаю. Я подготовил материал с голландским барочным оркестром. Его музыканты играют на исторических инструментах в аутентичном строе, и получается очень интересно. Джаз и барокко вообще имеют много общего, хотя бы систему цифровой нотации, которая позволяла импровизировать.

Великий Бах тоже постоянно импровизировал.

— Да, он должен был писать много музыки, чтобы прокормить огромную семью, он все время должен был работать, сочинять и тоже, кстати, нуждался в системе. «Хорошо темперированный клавир» считается первым сводом современной системы 24 тональностей. Закрепление этой системы давало Баху серьезную поддержку, чтобы быть активным в своем творчестве, основанном на служении Богу. Такие «условия» духовности сразу упорядочивает энергетику. А без упорядочивания энергии не получится творить.

По вашему мнению, понятие «энергетика» применительно к музыке – не просто эффектное словечко?

— Верхнее напряжение эритроцитов в крови составляет восемь микровольт, и если оно будет меньше, то они будут слепляться, а значит, тело не сможет двигаться. Тело является биоэлектрическим феноменом. И существуют очень конкретные электрические процессы, производимые в теле. Это очень конкретная наука, о которой по каким-то причинам невозможно узнать ничего конкретного. Может быть, этим просто никто как следует не занимался? Единственный научный деятель, кто занимался энергетикой тела, – Вильгельм Райх, умерший при загадочных обстоятельствах в тюрьме, а все его труды по приказу американского суда были уничтожены. Остались какие-то крохи, которые мы сейчас можем прочитать, но он лишь положил начало науке о биоэлектрике организма и пришел к очень интересным выводам – жаль, что никто официально не продолжил его начинаний.

Энергетика – наука будущего?

— Наверняка. Но ведь и сейчас все экраны гаджетов функционируют благодаря непосредственному контакту с поверхностью кожи – касанию пальчика. Каждое прикосновение – малая часть энергии нашего организма. Биоэлектроника используется в современных технологиях. У всех есть смартфоны. Нет только целостной науки, которая бы связала воедино разные явления. Я знаю людей, которые излечиваются от мигрени, ходя босиком. А если человек – биоэлектрическое явление, то касание земли тоже как-то влияет на биоэлектрические настройки. Это никакой не шаманизм, просто отсутствует научное обоснование феномена из-за того, что никто не систематизировал опыт. А этим необходимо, наконец, заняться, поскольку технология физического тела содержит элемент, от которого зависит понимание того, как оно функционирует. Я убежден, что и творческая деятельность тоже связана с биоэлектроникой. Знаю, что ученые исследовали напряжение мозга в момент поиска ответа, а ведь мозговые клетки, которых тринадцать или пятнадцать миллиардов, тоже нуждаются в каком-то электрическом напряжении. Словом, все это – чрезвычайно интересные темы.

Дар импровизации дается от природы или ей можно научиться?

— Вся жизнь вообще является импровизацией, ее невозможно избежать. В школе нас учат готовым ответам на вопросы. Но позже, когда взрослеешь, заводишь семью, ходишь на работу, встречаешься с чем-то на улице, оказывается, что нет готовых ответов: жизнь подсовывает нам все новые и новые вопросы. И каждый человек на один и тот же вопрос дает разные ответы в разные периоды жизни. Жизни невозможно научиться заранее. Жизнь попросту вынуждает нас развивать импровизаторские способности, умения связывать далекие явления, принимать нестандартные решения. Музыка импровизационная – могучая стихия, которая имеет то превосходство над классической музыкой, что использует ошибку, сбой как часть своего конструктивного процесса. Ошибка в импровизации часто оказывается конструктивным элементом. В классической музыке, как я уже говорил, ошибка тут же дисквалифицирует исполнение. Но, повторю, в импровизации она даже желанна, она открывает много новых возможностей. Как и в жизни, когда подчас только случайная ошибка дарит новые шансы.

Композитор и импровизатор периодически оказываются на смежной территории?

— Честно говоря, это примерно одно и то же. Только композиторский талант основан на том, что свою импровизацию нужно обязательно записывать, и у композитора есть время, чтобы доводить ее до совершенства, до рафинированной, сложной фактуры, в чем, разумеется, содержится свое преимущество. У импровизатора, сидящего на сцене, нет этого времени и шанса. Есть только пять минут – продолжительность выступления. Композитор же может и пару лет писать сочинение, которое будет длиться пять минут. Поэтому импровизация каждый раз меняет «цвет» сочинения, основываясь на определенном риске. Зато лишь в импровизации начинают сверкать такие внезапные, неожиданные фактуры, о которых композитор может размышлять часами. Мы, импровизаторы, на ходу можем получать опыт – музыкальный, эмоциональный, обмениваться энергией с публикой, управлять музыкальными потоками здесь и сейчас, а «здесь и сейчас» не начинается и не кончается – длится вечно. Момент, происходящий сейчас, существует в Вечности, в которую мы можем включаться. Это своего рода ритуал…

Слышал, что вы на своих мастер-классах говорили о чакрах.

— Да, я говорил о них, хотя и не уверен, что чакры существуют на самом деле. Но я принимаю это как факт и наблюдаю за энергиями, проходящими через меня в моем теле. Я пришел к определенным выводам и стараюсь уложить их в более-менее стройную систему. Как я уже сказал, не существует науки об энергетике тела и ее влиянии на творчество. А творчество связано с вдохновением, с неким действием свыше, с появлением того, чего раньше не было, с какой-то жизненной силой, которую мы привлекаем к тому, чтобы сочинялось, училось, игралось, творилось бы.

Зафиксировать эти инсайты помогают записи?

— Иногда сталкиваюсь с мучительными ситуациями: когда выступаю на телевидении, вынужден играть с плейбэком, то есть мне нужно записать и выучить собственную импровизированную сольную партию. Это отнимает кучу времени. Чтобы исполнить 1–2-минутное соло, нужно потратить три-четыре дня. Это очень специфический процесс.

Вы упомянули о польских джазменах. В каком направлении движется современный джаз?

— Существует мнение, что джаз когда-то был направлением, оторванным от народа. Но джаз никогда не функционирует в отрыве от людей, которые этот джаз и играют. Джаз такой, какие люди. Люди развиваются, и с ними развивается и джаз. До тех пор, пока у людей будет потребность в совершенствовании, развитии и поиске красоты, с джазом все будет очень хорошо. В Польше джаз развивается во всех возможных направлениях. Музыканты все время в поиске, стили игры смешиваются, кто-то играет с лэптопами, кто-то – с симфоническими оркестрами, кто-то комбинирует в абстрактных зонах. У джаза очень много обликов – столько же, сколько и у людей.

Меняются эпохи, десятилетия. Насколько джаза коснулась эволюция?

— Конечно, джаз эволюционирует. Я не исследователь, но музыкант, даже директор двух фестивалей – Jazz nad Odra во Вроцлаве и Enter jazz festival в Познани. Мне приходится наблюдать за молодежью в силу своей профессиональной деятельности, и я вижу, что она намного более талантливая, чем были мы. Нынешние молодые в свои 20 уже знают о том, о чем раньше узнавали лишь в 30-40 лет. У них лучшие инструменты, доступ к технологиям, кабели, динамики, они стартуют с высокой позиции. Но вот добиться неповторимой формы – в этом никакие цифровые технологии не помогут. Для этого нужны собственные усилия, поиск правильных идей и авторитетов, умение собрать все узнанное в единое целое.

Джаз эволюционирует разнообразно. Когда-то считалось, что это импровизация с элементами блюза или свинга. А я вижу, что джаз все больше отходит от блюза, остается только импровизация. Джаз не избегает новых технологий, ему интересны все новые территории, и трудно предположить, что будет дальше.

Насколько плодотворен союз классической и джазовой музыки?

— Это очень полезный союз для обеих сторон.

Есть у джаза национальные черты?

— Джаз, конечно, возник в Штатах, но глупо было бы утверждать, что это американская музыка. Есть, конечно, определенная американская идиома, однако называть сегодня джаз американской музыкой ошибочно. У каждой нации – своя энергетика, традиция. Существует что-то такое, как польский или норвежский джаз, но надо знать, что национальность – лишь один слой личности, и есть слои, у которых нет национальности. Так и в музыке: есть то, что не имеет национальных границ. Все очень условно.

Вы проводите мастер-классы для студентов Петербургской консерватории – давно вы даете мастер-классы?

— Это произошло третий раз в жизни. Я только учусь. С каждым разом набираюсь все больше смелости, чтобы делиться своими открытиями. Не до конца уверен в том, о чем говорю, но мой главный аргумент – собственный опыт. Мне кажется, это наилучший путь, когда кто-то делится своим опытом, собственными переживаниями – это и будет правда. Энергетика, импровизация, творчество, о которых я говорил, – это все получено на основании собственного опыта. Сам прихожу к выводам. А если это для меня они – правда, то это может быть правдой и для каких-то других сознаний, обитающих в физическом теле.

Что скажете о студентах консерватории?

— Очень талантливые достались мне студенты, я приятно удивлен. Здесь нет джазового отделения, но они добились довольно высокого уровня. Мне кажется, в них есть большой потенциал. Некоторые композиции меня вдохновили очень сильно, а я сейчас как раз нуждаюсь во вдохновении, чтобы записать сольный альбом, и обнаружил несколько идей, которые можно было бы здорово развить.

У каждого артиста есть обязанность делиться знанием. Сокрытие знания может быть духовной ошибкой. Если не поделишься – значит, и сам не получишь нужный тебе опыт.

Петербург вы посещаете чаще, чем Москву, – почему?

— Пару раз все же играл в Москве, но в Петербурге, да, чаще бываю. Может быть, потому, что этот город энергетически мне ближе. Я в Петербурге себя очень хорошо чувствую, здесь отличные люди, прекрасные талантливые музыканты. У меня к России в целом особое чувство, как и к нашей общей славянской душе, что я очень ценю.

В чем заключается философия джаза?

— Джаз для меня – это импровизация и слушание партнеров на сцене. Но это и медитация как соединение всех измерений. Это и инстинкт, и интуиция, и математика, и тайна. Это идеальный язык, с которым можно иметь дело.

Дудин Владимир
28.02.2018


Оставить отзыв:

Комментарий::


Комментарии: